Королевские правительства, как показывает Миллар, постепенно возникли из феодального порядка. В таких монархиях все подданные были объединены под властью одного лорда; бароны непосредственно подчинялись королю [Millar 1773: 217]. Короли управляли постоянными армиями и подавляли внутренние восстания. В их ведении было назначение судей, а зачастую и повышение налогов. Королевская власть «подрывала и уничтожала все противоборствующие ей силы и усиливала общий уклон в сторону абсолютного господства одного человека» [Millar 1773: 233–234, 239]. Однако в современных торговых обществах короли испытывали социальное давление, которое «благоприятствовало свободе и способствовало установлению народной формы правления» [Millar 1773: 239]. Торговцы и промышленники стали вести себя независимо от короны, поскольку «недовольство одного человека мало чем им угрожало». Низшие слои общества научились игнорировать старые нормы почтительности: они вели себя «презрительно и нагло» по отношению к людям более высокого социального положения [Millar 1773: 241–242]. Рост состоятельности породил «ожидание, что прерогативы монарха и старой знати будут постепенно подорваны» [Millar 1773: 244]. В больших странах власть монархов «еще более укреплялась и расширялась с прогрессом цивилизации» [Millar 1773: 247]. Однако в небольших государствах людям иногда удавалось создать свободные образования, или республики [Millar 1773: 245–246]. В Великобритании, как писал Миллар, народ отстоял свои древние свободы, создав «правительство, которое служило интересом народа более, чем в любой иной стране такого же масштаба» [Millar 1773: 249–250].
В завершение своей книги Миллар рассмотрел проблему рабства – древней формы подчинения, которая, по его мнению, постепенно исчезает в современном мире. Миллар заметил, что рабский труд уступил место экономическому «партнерству» между рабами и хозяевами [Millar 1773: 282]. Промышленным рабочим и ремесленникам было разрешено предпринимательство [Millar 1773: 285]; относительная зажиточность постепенно привела людей низшего сословия, включая крепостных, к политической независимости [Millar 1773: 286]. Миллар утверждал, что идея христианской церкви о равенстве всех перед Богом должна была внушить хозяевам дух сострадания к рабам и домашним слугам, но в действительности вклад христианства в отмену рабства был невелик [Millar 1773: 287–291]. Отмену крепостного права в Западной Европе он объяснял «соображениями общей полезности» мудрых правителей [Millar 1773: 293]. Миллар намекал, что процесс освобождения в передовых европейских странах может привести к отмене крепостного права и рабства в других государствах, как только позволят социальные условия [Millar 1773: 295–296].
Книга Миллара была поразительной. Привычные для XVIII века представления о политике – теория добродетели, теория прав, теория договора – в ней отвергались в пользу теории прогресса, основанной на рациональном преследовании своих интересов. По мысли Миллара, прежние схемы социального подчинения (подчинение женщин и детей в семье, почтительность и зависимость в феодальной системе, порабощение иностранцев и домашней прислуги) были «рациональными» явлениями, возникшими в ответ на социальные потребности, существовавшие в прошлом. Точно так же их исчезновение в коммерческих обществах было логичной реакцией на новые социальные обстоятельства. Миллар старался не судить общества прошлого на основании жесткого морального кодекса и основных положений о неотъемлемых правах человека. Он считал, что «институты страны, какими бы несовершенными и ущербными они ни казались, обычно соответствуют состоянию народа, который их принимает. Поэтому в большинстве случаев они поддаются лишь постепенным улучшениям, которые происходят от постепенного смягчения нравов и сопровождаются соответствующими изменениями в состоянии общества» [Millar 1773: v–vi]. Это означало, что «опасно вмешиваться в [государственный] механизм, предварительно не узнав, как работают его шестеренки и пружины. Есть основания опасаться, что насильственное изменение любой его части может нарушить правильную работу и привести к крайнему смятению и беспорядку» [Millar 1773: vi].
