В своей трактовке царствования Ивана Карамзин прибег к произвольному определению самодержавия. Он заявил, что при регентстве Елены и вообще до 1547 года системой правления на Руси была «олигархия» или «совершенная аристократия», тогда как с 1560 по 1584 год государством правил тиран. Согласно концепции Карамзина, только промежуточный период с 1547 по 1560 год, когда Иван внимал мудрым советам Сильвестра и Адашева и стремился к воздержанной жизни, можно считать самодержавным правлением в правильном смысле. Но такой взгляд на политическую систему убедителен лишь для тех, кто, подобно Карамзину, заранее решил, что самодержавие – благотворная форма правления, которая не потворствует коррупции среди элит и не ведет к тирании. Если интерпретировать политическую историю Московской Руси не столь пристрастно, то регентство Елены и боярские интриги до 1547 года можно расценить как типичные и досадные недостатки традиционной монархии, а катастрофический период с 1560 по 1584 год – как более яркое проявление пороков, присущих неограниченному самодержавию московского типа. Даже «хорошие годы» с 1547 по 1560 можно интерпретировать как иллюстрацию непрочности добродетели в самодержавном государстве. Верные государственные деятели, Сильвестр и Адашев, держались у власти непрочно и были смещены после ложных обвинений в чародействе: иными словами, даже в хорошие времена ложь восторжествовала над добродетелью. Хотя Иван мог похвастаться изданием Судебника, его правление нельзя по праву считать образцом верховенства закона. Более того, его беззаконные выходки, возможно, были спровоцированы русским обычаем видеть в любой царской прихоти писаный закон. Таким образом, с выходом тома об Иване IV искусно рассчитанная Карамзиным защита самодержавия как наилучшей для России системы правления потерпела крах. Доводы в пользу единодержавия, столь убедительные в применении к раздробленной Киевской Руси или к Руси под татарским игом, потеряли свою убедительность, когда ни политическая разобщенность, ни татарское иго не представляли смертельной угрозы для русского царства.
В повествовании об Иване IV Карамзин использовал концепцию добродетели, которая не вполне соответствовала его прежним представлениям. Восьмой и девятый тома «Истории» представляют собой отход от просвещенного макиавеллизма, воплощенного в «Письмах русского путешественника», к византийской концепции политической добродетели, согласно которой князь понимался как воин за веру, чьи внутренние обязанности предполагали милосердие к злодеям и внимание к наставлениям мудрых советников. Положительные и отрицательные суждения Карамзина об Иване вписывались в эту элементарную формулу. Так, Карамзин восхвалял победу Ивана над «неверными» татарами под Казанью и Астраханью, одобрял послушание Ивана Сильвестру и Адашеву, однако порицал царя за опалу советников и за казнь мнимых «изменников» во время опричнины. В этих томах Карамзин более явно отождествляет себя с христианством или, по крайней мере, с христианскими ценностями, чем в «Письмах русского путешественника» или даже чем в предшествующих томах «Истории». Его взгляды здесь можно охарактеризовать как типичный христианский морализм: Карамзин осуждал Ивана как «мучителя»; тирания Ивана была чистым беспримесным злом. Карамзин, конечно, осуждал Ивана за беззаконие и произвол, но главное обвинение, которое он предъявлял царю, – совершение убийств для удовлетворения жажды крови. Эта позиция придавала книге Карамзина нравственную привлекательность с точки зрения консервативных читателей его собственного неспокойного времени и последующих поколений[115]. Стоит отметить, например, что знаменитые размышления в «Записках из мертвого дома» (1862) Достоевского о кровожадности, которая развивается у палача, близки к логике Карамзина, утверждающего, что кровопийство «делается лютейшею из страстей».
Главная слабость карамзинского морализма проистекает из его нежелания одобрить сопротивление опричнине Ивана Грозного. Этот отказ в праве на сопротивление безбожному правителю необъясним с точки зрения макиавеллистских представлений о политике, которые Карамзин защищал в иных произведениях. Согласно прежним представлениям Карамзина, когда государь отвергает не только добродетель, но и здравомыслие, то сильные люди должны взять власть в свои руки и отправить злого правителя на тот свет. В макиавеллистском взгляде на политическую жизнь нет места ложному состраданию. Как мы видели, Карамзин одобрял «великодушное смирение» жертв Ивана, которые погибали «за отечество, за Веру и за Верность, не имея и мысли о бунте». Для Карамзина «великодушное смирение», очевидно, было христианской политической добродетелью, актуальной для XVI века и его собственной эпохи. Здесь, по сути, сошлись византийское представление о повиновении помазаннику Божьему и современный консерватизм с его ужасом перед бунтом.
