Размышляя в конце пятого тома о влиянии татарского ига на Россию, Карамзин пришел к выводу, что «нашествие Батыево, куча пепла и трупов, неволя, рабство толь долговременное составляют, конечно, одно из величайших бедствий, известных нам по летописям Государств» [Карамзин 1892, 5: 235]. Однако он также обратил внимание читателей на положительные последствия татарского нашествия. По всей России княжеская власть возрастала в ущерб власти народных собраний и бояр. Согласно Карамзину, князья, «смиренно пресмыкаясь в Орде, возвращались оттуда грозными Властелинами: ибо повелевали именем Царя верховного» [Карамзин 1892, 5: 230]. Между тем в Москве, Твери и Владимире исчезли народные собрания, а к концу XIV века право бояр переходить от одного князя к другому стало резко ограничено. К тому времени большинство бояр оказались перед выбором: подчиниться великому князю Московскому или стать изменником: «не оставалось средины и никакого законного способа противиться Князю. – Одним словом, рождалось самодержавие» [Карамзин 1892, 5: 231]. Самодержавный режим естественным образом сосредоточился в Москве, поскольку «иго Татар обогатило казну Великокняжескую» [Карамзин 1892, 5: 233]. В итоге татары, причинившие России столько вреда, спасли ее, породив государство, достаточно сильное, чтобы свергнуть их владычество. «Если Рим спасался диктатором в случае великих опасностей, – писал Карамзин, – то Россия, обширный труп после нашествия Батыева, могла ли иным способом оживиться и воскреснуть в величии?» Карамзин был практически уверен, что народное правление не способно было спасти Россию: «Народ и в самом уничижении ободряется и совершает великое, но служа только орудием, движимый, одушевляемый силою Правителей». Боярская власть лишь производила смуты [Карамзин 1892, 5: 232]. Без татар русские, скорее всего, продолжали бы свои гражданские войны, а русское государство пало бы перед соперниками: Литвой, Польшей, Венгрией и Швецией [Карамзин 1892, 5: 235].
На протяжении всего своего труда Карамзин старался установить, какие добродетели необходимы для эффективного правления. Очевидно, свободолюбие он ценил не слишком высоко. В первом томе он назвал «свободу дикую, неограниченную» «главным добром человека», но тут же заметил, что такая свобода уместна лишь на начальной стадии общественной жизни [Карамзин 1892, 1: 48–49]. Более искушенные народы на опыте узнают, как защитить свою свободу при помощи государственных институтов, как отделить гражданскую власть от военной [Карамзин 1892, 1: 52]. Обладание этой практической мудростью было важнейшей добродетелью хорошего правителя. Будучи предубежденным против народных институтов и аристократического правления, Карамзин одобрял честолюбивых князей, которые стремились к безраздельной личной власти, даже путем обмана и интриг [Карамзин 1892, 1: 110–111]. Естественно, Карамзин сожалел о разделении политической власти, которое предпринял Владимир в X веке и Ярослав Мудрый в своем «Завещании» в 1054 году [Карамзин 1892, 2: 45]. Для Карамзина своеволие было главной политической добродетелью, а справедливость – зачастую пороком. Конечно, он признавал, что княжескому честолюбию есть пределы. Карамзин осуждал убийство князей Бориса и Глеба Святополком в 1015 году как «дерзость злодея» [Карамзин 1892, 2: 6] и предостерегал от подражания «безрассудной жестокости» Ярослава [Карамзин 1892, 2: 8]. Карамзин предлагал своим читателям положительный взгляд на христианство, но необязательно потому, что он был приверженцем христианских политических добродетелей. Многократно в «Истории» Карамзин восхвалял христианство за «просвещение» русских. Например, в пятом томе он утверждал, что на протяжении двух веков татарского ига христианская вера» удержала нас на степени людей и граждан, не дала окаменеть сердцам, ни умолкнуть совести» [Карамзин 1892, 5: 230]. Кроме того, христианские монастыри служили в России хранилищами духовной и светской учености – литературы, философии и истории [Карамзин 1892, 5: 248–249]. Очевидно, что те правители, которые распространяли христианство в народе, стояли на стороне «просвещения» как в нравственном, так и в светском смысле. Однако Карамзин не одобрял механического применения христианской этики к политической жизни. Более того, с точки зрения успешного государственного строительства, он видел, что проявления христианского милосердия часто были непродуманными и даже опасными. Он упрекал великого князя Ярополка за то, что он «любил добродетель… но он не знал, в чем состоит добродетель Государя» [Карамзин 1892, 2: 123]. Таким образом, в «Истории государства Российского», как и в «Письмах русского путешественника», практическая мудрость Карамзина находилась в противоречии с его христианской верой.
