Если считать вышеперечисленных авторов основными политическими мыслителями екатерининского периода, то главным течением просвещенной русской мысли было стремление создать правовое государство, в котором власть передавалась бы какому-либо законодательному органу, состоящему либо из потомственной знати, либо из экспертов, либо из выборных делегатов, а политические полномочия были бы разделены между ветвями власти. Разногласия между этими мыслителями касались состава законодательного органа, видов свободы, которые должны были получить явную защиту в государственном праве, а также роли собственности и социальной иерархии в обществе. Подобные разногласия были характерны для умеренных западноевропейских мыслителей, особенно для тех, кто опирался на «Дух законов» Монтескьё.
Отношения Екатерины с этими мыслителями были непростыми. Ее «Наказ» обещал предложить выход из власти произвола, а сама она обратилась к Уложенной комиссии за помощью в составлении основного свода законов. Однако Екатерина не поддержала ни независимую законодательную власть, ни гражданские свободы. Поэтому, хотя поначалу она вдохновила других русских мыслителей на проектирование реформы политического устройства, ее методы управления стали для них не решением, а проблемой.
Радищев и Карамзин были неординарны в своих политических взглядах. Радищев был противником тирании, другом свободы, поборником социального равенства, но он не выступал безоговорочно за изменение политической системы в России. Он считал, что формы правления меняются циклически, в логической последовательности, а значит, ни одна форма правления не постоянна. Карамзин был космополитом и разделял принцип Монтескьё, согласно которому одна форма правления может лучше подходить для данного общества, чем другая. В «Письмах русского путешественника» он восхищался независимым духом швейцарских республик. Однако в зрелые годы он защищал самодержавие, считая, что оно не только наиболее надежно защищает Россию от внешней агрессии, но и дает лучшую надежду на свободу. В «Истории государства Российского» он осуждал тиранов, но считал при этом, что все правители России, за исключением немногих, были мудры, терпимы и добродетельны. И Радищев, и Карамзин считали самодержавный строй следствием своеобразного исторического развития России, а значит, «необходимой» составляющей русской жизни. Однако внутренняя предрасположенность у двух мыслителей значительно различалась. Если судить по «Путешествию» Радищева, его душа была «республиканской» , несмотря на то, что в его стихотворении «мир, суд правды, истина, вольность лиются от трона». Карамзин был в ужасе от Французской революции, поэтому он осуждал республиканское правление, считая его пригодным лишь для людей, живущих «в диких лесах или пустынях».
После 1762 года русские мыслители обсуждали вопрос о том, каковы должны быть отношения Церкви и государства. Арсений (Мацеевич) выступал за возвращение к московскому устройству (независимый патриарх во главе Церкви, «симфония» между Церковью и государством) и отвергал петровскую систему (назначаемый Синод, бюрократически подчиненный царю). Екатерина подвергла Арсения гонениям за то, что тот предлагал вернуться к теории «двух мечей», которой будто бы придерживались в Московском государстве. Платон (Левшин) не занял четкой публичной позиции в этом споре. В период своего возвышения он пытался найти равновесие между интересами Церкви и желаниями Екатерины, приспосабливаясь к ним. Однако к концу ее царствования синодальная система была ему не слишком симпатична, и еще менее – сама Екатерина. Большинство крупных политических мыслителей оставались в стороне от споров о предпочтительности патриаршей или синодальной церкви. Однако в своей «Записке о древней и новой России» Карамзин принял сторону допетровской церкви, а не приверженцев Синода. Он утверждал, что бюрократическая подчиненность Церкви государству ослабила ее сакральный характер, превратила в политический орган, а ее иерархи стали всего лишь «угодниками царей». Его критика метила не только в Феофана Прокоповича, но и в Платона Левшина.
