В ней поэт вопрошает: «Где век Екатерины славный?» [Державин 1868–1878, 2: 10], но затем он заявляет, что восшествие на престол Павла дает повод для надежды. Павел освободил заключенных, например журналиста Николая Новикова, из «мрака темниц», вернув их семьям. Благодаря ему «Пронесся дух животворящий / В градах, в домах, в полках, в судах… От сна всяк к делу поспешает / И долг свой тщательно творит»; страна отныне живет «Под царским бдительным призором» [Державин 1868–1878, 2: 11]. Павел предстает «щедрей Екатерины [к бедным, сиротам и вдовам], / И ревностней еще Петра». Новый император сравнивается со своим тезоименитым святым, апостолом Павлом, «избранным сосудом Христовым». Императору ставится в заслугу, что он «…царство не войной цветет, / Он кровь народов милосердо / Своих и вражиих блюдет». Павел, «Водимый истиной святою, / Законов под одной чертою, / Полсвету скорый суд дарит / …По долгу строг и правосуден, / Но нежен, милостив душей». Державин пишет, что император неохотно выносит смертные приговоры преступникам, ибо «ждет исправления людей» [Державин 1868–1878, 2: 13]. Прежде всего, как считает Державин, Павел посвятил себя народному благу: «По доблести и по щедроте / [Марк] Аврелий зрится в нем и Тит [Флавий Цезарь]». Поэт надеется, что «мы под Павловым владеньем / Еще светлее процветем, / И век его бессмертным пеньем / На лирах сердца воспоем» [Державин 1868–1878, 2: 14].
Ода «На Новый 1797 Год» выполнила свою задачу, вернув опальному поэту императорскую благосклонность, но выглядела при этом как лесть своенравному тирану, подпортив репутацию Державина – любителя правды. Почитатели Державина отмечают, что в первые дни своего царствования Павел был исключительно благосклонен к тем придворным, которые были к нему хорошо расположены еще до его восшествия на престол[45]. Ходасевич утверждает, что «обвинять Державина в лести не только несправедливо, но и непроницательно. Льстить государю как раз не входило в его расчеты. Помириться он был не прочь, но искать близости, домогаться новых благ или должностей ему уже не хотелось» [Ходасевич 1988: 199].
Подобная защита Державина была бы более убедительной, если бы сам поэт не рассчитывал на то, что поэма вернет ему благосклонность государя, или если бы его восхваления в адрес Павла были менее экстравагантными. Даже по меркам Державина сравнение императора с Христовым апостолом и с Марком Аврелием было чрезмерным. Более удачным оправданием поведения Державина мог бы служить тот факт, что в его льстивом стихотворении все же передано многое из характера Павла: религиозный пыл императора («ревностней еще Петра»), строгая дисциплина, всепроникающая бдительность, щедрость в дарах (которая, по Макиавелли, необязательно является политической добродетелью). Более того, замечание Державина о том, что в Павле есть что-то от Тита, было двусмысленным. С одной стороны, римский император Тит был известен тем, что положил конец судебным процессам по делам о государственной измене как средству подавления критики римского правительства, а также тем, что в 79 и 80 годах нашей эры выделял из казны помощь жертвам бедствий. С другой стороны, Тит был жестоким солдатом: одно время он возглавлял преторианскую гвардию, подавил иудейское восстание и приказал разрушить иерусалимский Храм. О хороших качествах Тита Державин мог узнать у Светония или Кассия Диона, а его жестокости – из «Иудейской войны» Иосифа Флавия (написана около 75 года нашей эры). Не следует исключать, что Державин, говоря о Тите, косвенно намекал и на его брата, деспота Домициана, который был убит в результате заговора.
После коронации Павла Державин написал вольный перевод «Гимна Аполлону», приписываемый Дионисию, заменив Аполлона на первого царя Фив[46]. В стихотворении «Пришествие Феба» прославляется «светлый царь», проливающий свет и жизнь на подданных и управляющий ими «легкими вожжами» [Державин 1868–1878, 2: 40]. Вдумавшись в историю первого фиванского царя Кадма, читатели Державина могли бы понять, что Кадм был одновременно и просветителем (ему приписывают создание первого алфавита), и неудачливым правителем, вынужденным отречься от престола. По легенде, будучи при смерти, Кадм был превращен в змея, который для Державина символизировал зло.
В начале 1798 года Державин написал оду «На рождение великого князя Михаила Павловича». Стихотворение было традиционно-назидательным, призывая младенца возрастать в добродетели, искать мира, защищать справедливость, поступать мужественно, в духе архангела Михаила. Однако в восьмой и девятой строфах Державин, по всей видимости, обращается непосредственно к императору Павлу:
