В «Мнении» отмечалось, что успешное управление в России зависело от «тесного союза» между монархом и назначенными им чиновниками. Петр I учредил Сенат, чтобы он управлял во время его отсутствия в столице, а также чтобы оказывал ему помощь во время пребывания в Петербурге. По выражению Державина, Петр «все помянутыя силы или власти свои вверил сему верховному правительству… Сенату дал он право управлять именем своего величества; над всеми же силами или властями поставя себя главою, учинил себя блюстителем целости всего». У Петра не было времени сформулировать прерогативы Сената, но, учитывая его склонность к энергичному личному правлению, он также, вероятно, считал излишним «разделять сии власти между собою и назначить для каждой особенные к себе, как к средоточию их, пути, кроме одно власти оберегательной» [Державин 1868–1878, 7: 366]. Поскольку Петр не уточнил обязанности Сената, после его смерти Сенат стал решать вопросы, прежде относившиеся к компетенции государя. Даже указы, изданные от имени монарха, были волей «третьих лиц», то есть придворных или отдельных сенаторов. Единство государственного управления в послепетровскую эпоху исчезло. Державин предлагал исправить эту опасную ситуацию, уточнив прерогативы Сената.
Он предлагал следующее: во-первых, не приводить в исполнение ни одного приговора Сената, если на нем нет подписи монарха[48]; во-вторых, отменить смертную казнь в случае лжесвидетельства; в-третьих, публиковать единогласные решения общего собрания Сената как обязательные для исполнения; в-четвертых, считать решения отдельных департаментов Сената обязательными, если они приняты единогласно, при отсутствии возражения со стороны генерал-прокурора; разногласия передавать на рассмотрение общего собрания Сената и императора; в-пятых, разрешить отдельным сенаторам обжаловать решения общего собрания Сената; если же эти протесты будут трижды подряд отклонены императором, то протестующего сенатора следует лишить права на дальнейшее обжалование; в-шестых, предоставить каждому сенатору право доступа к повестке дня Сената, чтобы он мог использовать свои полномочия для возражения против коррупции или злоупотреблений генерал-прокурора или других чиновников; в-седьмых, назначать членов Сената из списка кандидатов, в который были бы включены высшие чиновники разных ведомств и знаменитые лица в обеих столицах.
Если читать «Мнение» Державина между строк, то можно увидеть, что он преследовал две взаимосвязанные цели. Во-первых, он хотел укрепить Сенат как орган, включив в его состав самых компетентных должностных лиц и исключив возможность произвола со стороны отдельных сенаторов. Он хотел добиться, чтобы авторитет общего собрания Сената преобладал над мнением инакомыслящих сенаторов или генерал-прокурора. Во-вторых, он стремился сделать Сенат полноправным партнером монарха в судебных делах и в отправлении некоторых исполнительных функций, тем самым в лице Сената обеспечив опору императору. Он стремился спроектировать более свободное, менее волюнтаристское и более компетентное политическое сообщество, центром которого был бы Сенат, взрастив таким образом в России правовое государство. Он верил в добродетельную, самоограничительную монархию, в которой теоретически царь должен был обладать всей полнотой суверенной власти, но бо́льшую часть практических задач возлагать на Сенат.
Проблема с «Мнением» Державина заключается в том, что в нем не наблюдается особого прогресса по сравнению с его взглядами 20-летней давности. Он не был сторонником разделения власти, поскольку считал, что для хорошего управления в России необходима единоличная воля монарха. Он отвергал как олигархию, так и демократию, так как полагал, что эти формы правления приведут страну к разобщению и гибели. Поэтому его программа в итоге основывалась на уверенности в том, что можно убедить разумного, просвещенного, привычного к самодисциплине монарха сотрудничать с компетентным и добродетельным Сенатом. Но именно эта вера в просвещенное, ограничивающее самое себя, правление уже оказалась иллюзорной как при Екатерине, так и при Павле. Более того, хотя Державин и стремился расширить участие подданных в верховном управлении, предлагая «избирать» сенаторов из чиновников двух столиц, он не рискнул предложить конституционный механизм, который мог бы гарантировать главенство закона. Таким образом, он не предлагал россиянам надежного спасения от произвола и тирании. Возможно, он полагал, что правящие круги извлекут уроки из предшествующих десятилетий российской истории и будут участвовать в создании правительства, способного ограничивать собственную власть. А может быть, он надеялся, что своими стихами сможет убедить своих читателей стремиться к политической добродетели. Однако более вероятным объяснением его «Мнения» может быть то, что для огромной разнородной России, с его точки зрения, не было альтернативы лучше, чем правление добродетельного монарха. Поэтому он делал все возможное, чтобы улучшить существующую систему, не меняя ее коренным образом.
