Секулярный гуманизм терпимо относится к эгоистическим устремлениям и поэтому не способен поддержать нравственное самоопределение личности. Как предупреждал Достоевский: «если Бога нет, всё позволено». Человек нуждается в морали для обуздания своих инстинктов, а секулярное общество, напротив, возбуждает инстинкты во имя разума и получения прибыли. Человек превращается в «животное потребляющее», подчиняется капризам своего эго, растворяется в конформистской толпе. Патриарх Кирилл пишет: «Когда смотришь на эти тысячные толпы молодых людей, которые, подобно запрограммированным существам, рефлекторно отвечают определенной эмоцией на определенный музыкальный раздражитель[84] когда среди грохота, дыма и криков люди с пластикой марионеток, словно по команде, послушно следуют мановению невидимого кукловода, то это, конечно, явление антикультуры, разжигающей инстинкты и страсти, высвобождающие звериное и животное в природе человека. Опьяненные этим состоянием и нередко наркотиками, молодые люди становятся способными на преступление…. Тяжело видеть молодых людей, в результате внешнего воздействия превратившихся в одинокую толпу, утратившую человеческий облик. Таков результат воздействия антикультуры на личность».
Здесь можно представить следующую конфигурацию Хайдеггерова
Ошибкой было бы полагать, что эту молодежь можно привлечь на свою сторону, упростив все донельзя, например, отказавшись от церковнославянского языка богослужения вместо того, чтобы показать всем его красоту. Противоположной крайностью было бы отождествление благочестия с фарисейской суровостью и наказаниями. Патриарх приводит слова Евангелиста Матфея: «А ты, когда постишься, помажь голову твою и умой лице твое». Не стоит уподобляться законникам, налагающим на людей бремена неудобоносимые. Патриарх не согласен со священниками, заставляющими женщин приходить на литургию в темной одежде. Подлинная жертва – в том, чтобы быть способным отдавать. Любовь – это добродетель, отдающая себя другим.[85]
По мнению Его Святейшества Патриарха Кирилла, «фундаментальное противоречие нашей эпохи и одновременно главный вызов человеческому сообществу в XXI веке – это противостояние либеральных цивилизационных стандартов, с одной стороны, и ценностей национальной культурно-религиозной идентичности, с другой». Однако личная этика зависит не только от индивидуума, но и от его окружения, семьи, профессии, родной страны. Вера пронизывает всю жизнь человека, и эту жизнь невозможно разделить на отдельные слои.
Патриарх утверждает, что православный образ жизни отличается укорененностью в Предании Церкви, а Предание – не что иное, как норма веры. Норма – самая важная характеристика веры. Любое отклонение от Предания рассматривается, прежде всего, как нарушение нормы веры, то есть как ересь.
Следует также уважать вековые традиции других людей. Россия не знала религиозных войн. В российской армии мусульмане и православные уважали друг друга, а следовательно, могли сосуществовать.
Патриарх видит опасность в том, что более не существует барьеров, которые могли бы защитить духовное благополучие народов, их религиозную самобытность от распространения чуждых, деструктивных социокультурных факторов, от нового образа жизни, который в постиндустриальном мире сложился вне всякой связи с какой-либо традицией. «В основе этого образа жизни лежат либеральные идеи, соединившие в себе языческий антропоцентризм, пришедший в европейскую культуру в эпоху Возрождения, протестантское богословие и иудейскую философскую мысль. Эти идеи окончательно оформились на излете эпохи Просвещения в некий комплекс либеральных принципов. Французская революция явилась завершающим актом этой духовномировоззренческой революции, в основе которой лежит отказ от нормативного значения Традиции (Предания). Совершенно не случайно, что эта революция началась с Реформации, ибо именно Реформация отказалась от нормативного значения Предания в сфере христианского вероучения. (…) Протестантизм по сути является либеральным прочтением христианства».[86]
Для Патриарха, как и для Достоевского, подлинная свобода – это свобода от инстинктов и от своеволия, находящегося на службе у инстинктов. Однако либерализм не призывает к освобождению от греха, поскольку само понятие греха ему не известно. В той мере, в которой грех не причиняет другому человеку прямого ущерба, ему предоставляется свобода – во имя ублажения эго. Патриарх, таким образом, заключает, что в этом смысле либеральное учение диаметрально противоположно христианству и может даже быть признано антихристианским.
