Григорий чувствовал, что нервное возбуждение от картины боя и беспокойство за возможность переправы возбудили в нем неукротимую жажду движения вперед, напролом, ломая все препятствия. — За жизнь этих девчонок отвечаю сейчас я, — мелькнуло в мозгу. — Ну и что же? Жребий брошен, без риска ни одно дело не делается, — ответила воля.
— Вы вот что, — обернулся Григорий к девушкам, — если аэропланы приблизятся, не скрывайтесь. На поле от них все равно не спрячешься, наоборот, подумают, что это войска и еще хуже расстреляют. У кого есть белые платки, наденьте, чтобы видно было, что идут женщины.
Девчата опять промолчали, но послушно остановились и достали из котомок белые платки.
— Вы с ними как главнокомандующий! — усмехнулся Розанов, но сейчас же стал серьезным.
Один из аэропланов описал широкий круг и пролетел прямо над головами путников.
— Видите, не обстрелял и бояться нечего! — обрадовался Григорий.
Подошли к реке. На самом берегу торчала будка. Под берегом стояли две черные, густо просмоленные лодки.
— Переправа! — вырвалось у Григория.
Около двери будки на скамейке сидел красноармеец. Пилотка у него была сдвинута на лоб и напялена на голову, как ночной колпак, между коленами зажата винтовка, а две руки опирались на ствол, как руки истомленного дорогой странника упираются на посох, когда он садится отдыхать в тень. Давно небритая сивая щетина покрывала старое веснущатое лицо воина.
— Здравствуй, папаша! Перевоз работает? — осторожно начал Григорий, подходя к красноармейцу.
Воин поднял на Григория осоловелые, полные горького презрения к жизни, глаза.
— Мы рабочие с окопов, нам надо непременно переправиться на ту сторону.
— А мне што! Переправляйся, — великодушно разрешил, не переменяя позы, воин.
— Значит можно! А где же весла? — обрадовался Григорий.
— Весла в будке, — мотнул головой на дверь дед-красноармеец.
Григорий направился к дощатой двери, но как только сделал первый шаг на крыльцо — она с шумом отворилась и на пороге показался мордастый взъерошенный сержант.
— Ты что же, — заорал сержант истерически на часового, — пускаешь посторонних в караульное помещение!
Григорий от неожиданности отступил назад.
— Тут женщины… их надо на ту сторону переправить. Мы идем с окопов домой, — пришел Григорию на помощь Александр Владимирович.
— Женщины! Вы у переднего края обороны… какая вам тут переправа!
Дверь закрылась столь же неожиданно, как и открылась.
— Караульное помещение! — проворчал часовой, с презрением отставляя винтовку.
В этот момент с другой стороны реки отчалила лодка. Двое солдат отчаянно гребли, оглядываясь на кружившиеся аэропланы.
— За рыбой ездили, — пояснил часовой, успокаиваясь после столкновения с сержантом. — Как снаряд в реку попадет, так, значит, рыба и глохнет. Ее больше к тому берегу прибивает.
— А что, немцы все наступают? — спросил Григорий.
— А как же! — выражение презрения снова появилось на лице часового. — Как не наступить? у них авиация, танки, автоматы, а у нас… — дед слегка потряс винтовкой, — трехлинейка образца 1891 года.
— Значит переехать никак нельзя? снова спросил Григорий. Он все еще не мог отказаться от такого легкого осуществления поставленной задачи.
— С нашим сержантом не сговоришься, — сочувственно покачал головой часовой. Порченый он, псих… Вы лучше топайте вниз по реке. Наши, правда, все лодки поперепортили, чтобы народ ночью по реке к немцам не перебегал, но, может, которая и осталась.
Делать было нечего. Григорий вздохнул и пошел к толпившимся шагах в пятидесяти от будки торфушкам. Сзади раздался топот и тяжелое дыхание — двое солдат, только что переезжавших реку, пробежали мимо и скрылись в кустах. В руках у них были котелки с рыбой.
Воюют! — подумал Григорий раздраженно. — Лодки все попортили, как теперь попадешь на ту сторону?
Берег реки был пустой и неприветливый. Погода испортилась. Набежали облака, стал накрапывать дождь. Кое-где на песчаных отмелях валялись осколки снарядов и видны были небольшие воронки. Вдруг, недалеко от берега, Григорий увидел нос затопленной лодки. Пришлось разуваться, засучивать штаны и лезть в ледяную воду. Александр Владимирович хотел было помочь, но Григорий запретил старику это делать. Лодка казалась неимоверно тяжелой. Только когда несколько девчонок последовали примеру Григория и разувшись влезли по колено в реку, она сдвинулась с места и медленно вползла на мель настолько, что черные края бортов показались из воды. Григорий ощупал дно лодки голыми ногами и не нашел дыры. В ход пошли котелки и кастрюльки. Вода убывала подозрительно медленно, ноги окоченели. После получаса работы, когда на дне оставалось воды до половины борта, удалось новым усилием поставить лодку на бок и вытащить совсем на берег. Под кормой зияло несколько дыр, проколотых чем-то острым, по-видимому штыками. Киль в нескольких местах был сломан, по всей лодке шли мелкие трещины. Григорий сел на борт и начал обуваться. По телу пробегал подозрительный озноб. — Еще не хватало удовольствия схватить простуду! Вместе с тем упорство не покидало Григория ни на минуту.
