Татьяна Андреевна вскочила, повернулась в сторону деревни и застыла в оцепенении. И в этот момент слева, с той стороны, откуда обычно слышалась канонада, раздался глухой гул моторов, отдельные выстрелы и лязганье железа. Шум рос и приближался с чудовищной быстротой. Крик в деревне смолк, оборвался, был поглощен ревом моторов и лязгом гусениц. Через минуту один шквал промчался где-то внизу между обрывом и деревней, другой сзади около большого леса за поселком. Потом гул стал постепенно затихать: танковые клинья пронеслись по направлению к Москве.
Павел обернулся и встретил растерянный, странный взгляд Дмитрия Ивановича… Пламя в стороне деревни все полыхало, но оно не увеличивалось: истребительный отряд успел поджечь только один дом.
В калязинском военкомате был почти такой же беспорядок, как в том, в котором Григорий так удачно был призван. В запущенных, грязных комнатах сидели за пустыми столами давно небритые личности, одетые в какие-то лохмотья. Всё это были только что мобилизованные люди, словчившиеся застрять на месте и избежать таким образом фронта. Григорий выяснил, что на формирование посылают под Горький, в Гороховецкие лагеря. Основная масса в это время уже была мобилизована и военкомат подбирал разные остатки. Григорий попал с целой группой калязинских учителей полных и неполных средних школ. Из двадцати человек, отправляемых вместе, не учителем, помимо Григория, был молодой авиационный механик, оказавшийся в момент объявления войны в госпитале. Теперь он выздоровел и с общей волной попал в пехотную часть, что свидетельствовало либо о беспорядке, либо об уничтожении советской авиации.
На группу дали общий документ для получения путевого пайка. Документ этот вручили одному из учителей — члену коммунистической партии. Товарищи стали называть импровизированного командира комвзводом и слегка над ним посмеивались. Командир взвода получил на свою команду однодневный паек и объявил, что вечером они доедут до Углича на поезде, а дальше пойдут пешком. Сообщение это всех обрадовало: поход оттягивал посылку на фронт минимум на две недели. Григорий пошел вслед за другими на станцию. Пустые улички городка ничем не были примечательны. Деревянные домики, занесенные снегом, огороды. Дорогой встретили два стада эвакуируемых коров: худые, взъерошенные животные с мутными глазами и странно длинной шерстью шли спотыкаясь, низко опустив головы. Стада гнали колхозные пастухи, выглядевшие немногим лучше опекаемых ими животных. Трава осталась нескошенной, — вспомнил Григорий.
На вокзале поезда ждала какая-то саперная часть. Солдаты, кто в шинеле, кто только в ватнике, лежали на лавках и на полу, заняв весь зал ожидания. Лица у них были апатичные, и равнодушные, они никуда не спешили, ни на что не обращали внимания. От одного педагога Григорий узнал, что немцы возобновили наступление и быстро охватывают Москву с двух флангов. Примостившись у порога и глядя на спящих сапер, Григорий думал о том, как неожиданно бросает его судьба из стороны в сторону. Едва успел попасть внутрь московского кольца до начала немецкого наступления и сразу: арест Кати, милиция, военкомат, Москва и… Калязин. Сделал как раз то, чего не хотел: попал на зиму в советский тыл. Знал бы — перешел под Калининым, а теперь придется ждать и терпеть неопределенное время.
Где-то на перроне застучали колеса поезда. Педагоги встали и перешагивая через спящих сапер стали пробираться к выходу. Пожалуй, лучше скорее попасть на передовую и перейти, чем валяться, как эти, продолжал думать Григорий, глядя на лица спящих солдат.
В темном вагоне сидели одни мобилизованные. Кто-то громко пошутил:
— Мы пойдем по двадцать километров в день, а немцы наступают по пятьдесят. Интересно, где они нас нагонят?
Никто не ответил, но молчание было сочувственным. Григорий стал соображать, кто мог осмелиться начать такой разговор и мысленно восстанавливал запомнившиеся ему лица: маленький рыжеватый директор районной школы и преподаватель литературы. Глаза озорные, умные, похож на коммуниста, но сейчас и коммунисты могут так шутить; мрачный пожилой математик, в военкомате долго, с сердитым видом прощался с женой — похож на бывшего человека, именно поэтому едва ли станет шутить при всех; молодой бледный учитель начальной школы с красивыми усталыми глазами, в лице что-то подлое, тихоня и может быть сексотом. Если он, то провоцирует, а по тону на провокацию не похоже. Лица начали путаться в памяти. В конце концов мог пошутить всякий, война перевернула всё вверх дном.
