15-го октября Дмитрий Иванович отправился в Москву, чтобы получить по карточкам продукты и привести в порядок кое-какие дела. Вернулся он к вечеру 16-го октября. Павел еще из своего наблюдательного пункта на мезонине увидел дым поезда, а потом характерную фигуру в зеленой охотничьей куртке на дороге от станции. Фигура неслась с невероятной быстротой, иногда останавливаясь и победно махая шляпой. Дмитрий Иванович, конечно, знал, что Павел в этот момент смотрит на дорогу.
Павел побежал вниз и сообщил Татьяне Андреевне, что Дмитрий Иванович благополучно возвращается и наверное узнал что-то новое и хорошее потому, что издали машет шляпой, чего раньше никогда не было.
— Поздравляю! — начал Дмитрий Иванович прямо с порога комнаты, — Советской власти больше нет!
Татьяна Андреевна хотела было испуганно замахать руками, но вместо этого застыла в удивлении.
— Сейчас все расскажу. Помоги скорее снять рюкзак, Павел.
Дмитрий Иванович, не замечая этого, перешел на «ты».
Все трое сидели у круглого стола. Глаза Дмитрия Ивановича блестели, как у двадцатилетнего юноши, только что выигравшего спортивное состязание и упоенного своей победой, но рассказывал он последовательно, методически, не упуская подробностей, медленно подходя к самому главному, Павел с нетерпением ждал этого самого главного, но знал, что перебивать бесполезно: тогда Дмитрий Иванович из упрямства будет рассказывать еще медленнее.
— 15-го поезд шел очень плохо и я приехал домой совсем поздно. В квартире никого, — Дмитрий Иванович рассказал о нескольких мелочах, касавшихся квартиры. — Потом я лег спать и спал до утра, ничего не подозревая. — Дмитрий Иванович для большего эффекта сделал паузу. — Утром зазвонил телефон. Подхожу: Сашка, тот, с которым на уток ездили. «Поздравляю!» — говорит, — «С чем, — спрашиваю, — «А с тем, что советская власть рухнула!». Я чуть трубку не выронил, С ума, думаю, он что ли сошел? А Сашка смеется в телефон: «Не бойся, говорит, это я тебе со службы звоню, У нас все начальство ночью сбежало, ни одного партийца не осталось, ни одной советской морды — все смылись. Мы главного инженера директором выбрали». Вижу, говорит толково и ясно. Я его перебил и спрашиваю: «Может быть, немцы за ночь уже Москву заняли?»… «Нет, говорит, не Москву, а только Малый Ярославец, но все партийцы за ночь драпу дали». Неужели, думаю, дожили? А Сашка смеется и говорит: «Ты выйди сам на улицу да посмотри, да не забудь на помойку заглянуть». Я толком ничего не понял, а он повесил трубку. Оделся я поскорее, выхожу: у нас в переулке тихо. Вспомнил про помойку, зашел на двор, а там.,, сочинения Ленина, «Капитал» Карла Маркса, портрет Сталина сверху валяется и вся физиономия в чем-то испачкана. Вышел на Садовое крыльцо: там народ кучками стоит и вверх смотрит. Спросил — в чем дело? Говорят, немецкого воздушного десанта ждем; все веселые, радостные, прямо, как светлое Христово Воскресение. Я сообразил, что надо скорее купить хлеба, продовольствие и к вам… Зашел в кооператив, а он закрыт. Тогда я нервничать начал, почувствовал, что настоящая агония власти начинается. Трамваи не ходят, я пешком к вокзалу. Дорогой вижу толпа, подошел: красноармейцы закрытый распределитель громят.
Дмитрий Иванович торжествующе наклонился и достал из стоявшего около его стула мешка большой кусок сливочного масла:
— Вот и я раздобыл!
Татьяна Андреевна всплеснула руками и ахнула:
— Значит и ты, Дима, в погроме участвовал?
— Участвовал, — глаза Дмитрия Ивановича не заблестели сильнее только потому, что блестеть сильнее уже не могли. — Ты знаешь что такое закрытый распределитель? Это магазин, в котором потихоньку от населения за полцены кормятся энкаведисты и всякие прихвостни!
Дмитрий Иванович покраснел от обиды и не стал показывать других трофеев.
С тех пор прошел месяц, но советская власть так и не рухнула. Поездки Дмитрия Ивановича в Москву прекратились, прекратилась и всякая связь с Олей. Агония затягивалась слишком надолго, настолько надолго, что если бы не грабеж, учиненный Дмитрием Ивановичем в закрытом распределителе, семья инженера не имела бы ничего, кроме картошки из собственного огорода, а у Дмитрия Ивановича были дети.
Минирование дороги сильно взволновало Павла. Так или иначе, но это был уже реальный признак приближения конца. Сидеть безвыходно на даче и объедать хозяев Павлу становилось невмоготу, а выходить с его паспортом было слишком опасно, хотя не выходить было тоже опасно: в любую минуту в дом могла прийти какая-нибудь часть. Случайная проверка документов, например, из-за подозрения в дезертирстве и всё что угодно, начиная с расстрела.
Ночью Павел долго ворочался, не засыпая. Спал он не раздеваясь, как и все в доме, готовый к чему угодно.
