Миллер: Да, он бы назвал себя «украинским патриотом». Мало кто из украинских националистов в XIX в. назвал бы себя националистом. Они себя называли патриотами… Да и само понятие «нация» тогда в России было фактически под цензурным запретом. Даже Катков говорит о «народностях», причем вынужденно, он слово «нация» знает и пытается его реабилитировать. Но это сейчас не главное. Важно, что наказания в отношении активистов украинского движения если и выделяются на фоне общей репрессивности режима, то в сторону большей мягкости. Поляков или сибирских сепаратистов наказывают заметно суровее тюрьмой, каторгой, ссылкой в Сибирь. К членам Кирилло-Мефодиевского общества, да и к более поздним украинским активистам, такие строгие меры не применялись. И здесь нужно попытаться объяснить почему. Одна причина — это нежелание оттолкнуть. То есть те, кто наказывают, знают, что наказывают мягче, чем могли бы за такие прегрешения. Уваров, шеф жандармов А. Ф. Орлов, Николай I обсуждают, как они будут наказывать членов Кирилло-Мефодиевского братства, и говорят о том, что наказать их нужно мягко. Орлов посылает письмо вдогонку за сосланным Костомаровым в Саратов, к саратовскому губернатору, и говорит, что отнестись к человеку надо мягко, дать ему место и т. д. Когда мы говорим о том, что украинское движение было заторможено, сдержано и пострадало в своем развитии из-за вот этих ограничений, потому что ограничения накладываются в первую очередь цензурные — это репрессия? Да. Но мы должны понимать, что одна репрессия — это когда головы летят или в Сибирь по этапу, а другое дело — когда цензурная репрессия.
Касьянов: И еще очень важно отметить, кого эта репрессия касается. Ведь она не касается тысяч.
Миллер: Нет, на самом деле слой людей, так или иначе наказанных за этот украинский активизм, исчисляется, может быть, двумя дюжинами. Что важно еще подчеркнуть? Что можно рассмотреть эту взаимосвязь между характером движения, степенью его развитости и характером наказаний с обратной стороны. Одна из причин, из-за которой участников украинского движения наказывают мягче, заключается в том, что в этом движении очень мало радикализма. Там нет никаких серьезных конспиративных организаций. Никаких, даже в самых радикальных слоях, концепций вооруженной борьбы. Это движение сконцентрировано на языке, на культуре, на какой-то, если угодно, «органической работе» (этот термин мы заимствуем из польского контекста). И это тоже одна из причин. Попробовали бы, например, кирилло-мефодиевцы написать в своей программе пункт «цареубийство». Наверное, и наказали бы пожестче.
Касьянов: Да и слово «движение» по отношению к кирилло-мефодиевцам.
Миллер: Да, это не движение. Это просто маленький кружок. И это одна сторона дела. Итак, в большей степени не репрессии, а запреты и ограничения, которые на общем фоне не жестче, а мягче, прощают быстрее и полнее тех, кто был наказан. Их, как правило, довольно быстро возвращают из ссылки. Их ведь не сажали в тюрьму, а ссылали в европейскую часть империи, во внутренние губернии. И это впоследствии не мешает им делать очень неплохую карьеру, потому что многие из тех людей, которые в юности были активистами украинского движения, заканчивают свою жизнь членами коллегии Министерства путей сообщения, Морского министерства, т. е. чиновниками высшего класса. Им не обрубали путь. А следующий момент, который нужно подчеркнуть: когда мы говорим о репрессиях против украинства, речь идет о репрессиях против активистов украинского движения. Их численность невелика. Знаменитый анекдот Евгена Чикаленко о том, что если два вагона поезда, в которых активисты украинского движения отправляются на открытие памятника Котляревскому в Полтаве, сойдут с рельсов, то вот и кончится украинское движение. И он по-своему справедлив. Это не репрессии против украинского народа, которого в глазах властей Российской империи вообще не существовало. А малороссы индивидуально репрессиям или дискриминации вообще не подвергались за свое малороссийство, это понятно. Украинцы как таковые, как совокупность, тоже.
Все, что мы сказали, применимо к периоду XIX и начала ХХ в. Но у нас есть еще XVIII в. И в связи с торжественными и душераздирающими празднествами Конотопской битвы (это XVII в.), отстройкой поруганного и сожженного Батурина я предлагаю поговорить еще и об этом периоде.
