Акульшинъ снова отвернулся къ своей печкѣ, а я сталъ ковыряться на книжной полкѣ кабинки. Тутъ было нѣсколько популярныхъ руководствъ по электротехникѣ и математикѣ, какой-то толстый томъ сопротивленія матеріаловъ, полъ десятка неразрѣзанныхъ брошюръ пятилѣтняго характера, Гладковскій "Цементъ", два тома "Войны и Мира", мелкіе остатки второго тома "Братьевъ Карамазовыхъ", экономическая географія Россіи и "Фрегатъ Паллада". Я, конечно, взялъ "Фрегатъ Палладу". Уютно ѣхалъ и уютно писалъ старикъ. За всѣми бурями житейскихъ и прочихъ морей у него всегда оставалось: Россія, въ Россіи — Петербургъ, и въ Петербургѣ — домъ, все это налаженное, твердое и все это — свое... Свой очагъ — и личный и національный, — въ который онъ могъ вернуться въ любой моментъ своей жизни. А куда вернуться намъ, русскимъ, нынѣ пребывающимъ и по эту, и по ту сторону "историческаго рубежа двухъ міровъ"?.. Мы бездомны и здѣсь, и тамъ — но только тамъ это ощущеніе бездомности безмѣрно острѣе... Здѣсь — у меня тоже нѣтъ родины, но здѣсь есть, по крайней мѣрѣ, ощущеніе своего дома, изъ котораго — если я не украду и не зарѣжу, меня никто ни въ одиночку, ни на тотъ свѣтъ не пошлетъ. Тамъ — нѣтъ ни родины, ни дома. Тамъ совсѣмъ заячья бездомность. На ночь прикурнулъ, день — какъ-то извернулся — и опять навостренныя уши: какъ бы не мобилизнули, не посадили, не уморили голодомъ и меня самого, и близкихъ моихъ. Какъ бы не отобрали жилплощади, логовища моего, не послали Юру на хлѣбозаготовки подъ "кулацкій" обрѣзъ, не разстрѣляли Бориса за его скаутскіе грѣхи, не поперли бы жену на культработу среди горняковъ совѣтской концессіи на Шпицбергенѣ, не "припаяли" бы мнѣ самому "вредительства", "контръ-революцію" и чего-нибудь въ этомъ родѣ... Вотъ — жена: была мобилизована переводчицей въ иностранной рабочей делегаціи. Ѣздила, переводила — контроль, конечно, аховый. Делегація произносила рѣчи, потомъ уѣхала, а потомъ оказалось — среди нея былъ человѣкъ, знавшій русскій языкъ... И вернувшись на родину, ляпнулъ печатно о томъ, какъ это все переводилось... Жену вызвали въ соотвѣтствующее мѣсто, выпытывали, выспрашивали, сказали: "угу", "гмъ" и "посмотримъ еще"... Было нѣсколько совсѣмъ неуютныхъ недѣль... Совсѣмъ заячьихъ недѣль... Да, Гончарову и ѣздить, и жить было не въ примѣръ уютнѣе. Поэтому-то, вѣроятно, такъ замусоленъ и истрепанъ его томъ... И въ страницахъ — большая нехватка. Ну, все равно... Я полѣзъ на чью-то пустую нару, усмѣхаясь уже привычнымъ своимъ мыслямъ о бренности статистики....
___
...Въ эпоху служеніи своего въ ЦК ССТС (Центральный комитетъ профессіональнаго союза служащихъ) я, какъ было уже сказано, руководилъ спортомъ, который я знаю и люблю. Потомъ мнѣ навязали шахматы, которыхъ я не знаю и терпѣть не могу, — завѣдывалъ шахматами[9]. Потомъ, въ качествѣ наиболѣе грамотнаго человѣка въ ЦК, я получилъ въ свое завѣдываніе библіотечное дѣло: около семисотъ стаціонарныхъ и около двухъ тысячъ передвижныхъ библіотекъ. Я этого дѣла не зналъ, но это дѣло было очень интересно... Въ числѣ прочихъ мѣропріятій мы проводили и статистическія обслѣдованія читаемости различныхъ авторовъ.
Всякая совѣтская статистика — это нѣкое жизненное, выраженное въ цифрахъ, явленіе, однако, исковерканное до полной неузнаваемости различными "заданіями". Иногда изъ-подъ этихъ заданій — явленіе можно вытащить, иногда оно уже задавлено окончательно. По нашей статистикѣ выходило: на первомъ мѣстѣ — политическая литература, на второмъ — англосаксы, на третьемъ — Толстой и Горькій, дальше шли совѣтскіе авторы и послѣ нихъ — остальные русскіе классики. Я, для собственнаго потребленія, сталъ очищать статистику отъ всякихъ "заданій", но все же оставался огромный пробѣлъ между тѣмъ, что я видалъ въ жизни, и тѣмъ, что показывали мною же очищенныя цифры. Потомъ, послѣ бесѣдъ съ библіотекаршами и собственныхъ размышленій, тайна была болѣе или менѣе разгадана: совѣтскій читатель, получившій изъ библіотеки томъ Достоевскаго или Гончарова, не имѣетъ никакихъ шансовъ этого тома не спереть. Такъ бывало и со мной, но я считалъ, что это только индивидуальное явленіе:
Придетъ нѣкая Марья Ивановна и увидитъ на столѣ, скажемъ, "Братьевъ Карамазовыхъ":
— И. Л., голубчикъ, ну, только на два дня, ей, Богу, только на два дня, вы все равно заняты... Ну, что вы въ самомъ дѣлѣ — я вѣдь культурный человѣкъ! Послѣзавтра вечеромъ обязательно принесу...
Дней черезъ пять приходите къ Марьѣ Ивановнѣ...
— Вы ужъ, И. Л., извините, ради Бога... тутъ заходилъ Ваня Ивановъ... Очень просилъ... — Ну, знаете, неудобно все-таки не дать: наша молодежь такъ мало знакома съ классиками... Нѣтъ, нѣтъ, вы ужъ не безпокойтесь, онъ обязательно вернетъ, я сама схожу и возьму...
Еще черезъ недѣлю вы идете къ Ванѣ Иванову. Ваня встрѣчаетъ васъ нѣсколько шумно:
— Я уже знаю, вы за Достоевскимъ... Какъ же, прочелъ... Очень здорово... Эти старички — умѣли, сукины дѣти, писать... Но, скажите, чего этотъ старецъ...
