Я посмотрѣлъ на квадратныя плечи Акульшина и на его крѣпкую, упрямую челюсть и внутренне согласился: такой, дѣйствительно, не пропадетъ — но такихъ не очень-то и много. Біографію Акульшина легко можно было возстановить изъ скудной и отрывочной информаціи давешняго разговора: всю свою жизнь работалъ мужикъ, какъ машина, — приблизительно такъ же, какъ вчера онъ работалъ ломомъ. И, работая, толково работая, не могъ не становиться "кулакомъ" — это, вѣроятно, выходило и помимо его воли... Попалъ въ "классовые враги" и сидитъ въ лагерѣ. Но Акульшинъ выкрутится и въ лагерѣ: изъ хорошаго дуба сдѣланъ человѣкъ... Вспомнились кулаки, которыхъ я въ свое время видалъ подъ Архангельскомъ, въ Сванетіи и у Памира — высланные, сосланные, а то и просто бѣжавшіе куда глаза глядятъ. Въ Архангельскъ они прибывали буквально въ чемъ стояли: ихъ выгружали толпами изъ ГПУ-скихъ эшелоновъ и отпускали на всѣ четыре стороны. Дѣти и старики вымирали быстро, взрослые желѣзной хваткой цѣплялись за жизнь и за работу... и потомъ черезъ годъ-два какими-то неисповѣдимыми путями опять вылѣзали въ кулаки: кто по извозной части, кто по рыбопромышленной, кто сколачивалъ лѣсорубочныя артели; смотришь — опять сапоги бутылками, борода лопатой... до очередного раскулачиванія... Въ Киргизіи, далеко за Иссыкъ-Кулемъ, "кулаки", сосланные на земли ужъ окончательно "неудобоусвояемыя", занимаются какими-то весьма путанными промыслами, вродѣ добычи свинца изъ таинственныхъ горныхъ рудъ, ловлей и копченіемъ форели, пойманной въ горныхъ рѣчкахъ, какой-то самодѣльной охотой — то силками, то какими-то допотопными мултуками, живутъ въ неописуемыхъ шалашахъ и мирно уживаются даже и съ басмачами. Въ Сванетіи они дѣйствуютъ организованнѣе: сколотили артели по добычѣ экспортныхъ и очень дорогихъ древесныхъ породъ — вродѣ сампита — торгуютъ съ совѣтской властью "въ порядкѣ товарообмѣна", имѣютъ свои пулеметныя команды. Совѣтская власть сампитъ принимаетъ, товары сдаетъ, но въ горы предпочитаетъ не соваться и дѣлаетъ видъ, что все обстоитъ въ порядкѣ. Это — то, что я самъ видалъ. Мои пріятели — участники многочисленныхъ географическихъ, геологическихъ ботаническихъ и прочихъ экспедицій — разсказывали вещи, еще болѣе интересныя. Экспедицій этихъ сейчасъ расплодилось невѣроятное количество. Для ихъ участниковъ — это способъ отдохнуть отъ совѣтской жизни. Для правительства — это глубокая развѣдка въ дебри страны, это подсчетъ скрытыхъ рессурсовъ, на которыхъ будетъ расти будущее хозяйство страны. Рессурсы эти огромны. Мнѣ разсказывали о цѣлыхъ деревняхъ, скрытыхъ въ тайгѣ и окруженныхъ сторожевыми пунктами. Пункты сигнализируютъ о приближеніи вооруженныхъ отрядовъ — и село уходитъ въ тайгу. Вооруженный отрядъ находитъ пустыя избы и рѣдко выбирается оттуда живьемъ. Въ деревняхъ есть американскіе граммофоны, японскія винтовки и японская мануфактура.
По всей видимости, въ одно изъ такихъ селъ пробралась и семья Акульшина. Въ такомъ случаѣ ему, конечно, нѣтъ никакого смысла торчать въ лагерѣ. Прижметъ за горло какого-нибудь чекиста, отберетъ винтовку и пойдетъ въ обходъ Онѣжскаго озера, на востокъ, къ Уралу. Я бы не прошелъ, но Акульшинъ, вѣроятно, пройдетъ. Для него лѣсъ — какъ своя изба. Онъ найдетъ пищу тамъ, гдѣ я погибъ бы отъ голода, онъ пройдетъ по мѣстамъ, въ которыхъ я бы запутался безвыходно и безнадежно... Своимъ урокомъ джіу-джитсу я, конечно, сталъ соучастникомъ убійства какого-нибудь зазѣвавшагося чекиста: едва-ли чекистъ этотъ имѣетъ шансы уйти живьемъ изъ дубовыхъ лапъ Акульшина... Но жизнь этого чекиста меня ни въ какой степени не интересовала. Мнѣ самому надо бы подумать объ оружіи для побѣга... И, кромѣ того, Акульшинъ — свой братъ, товарищъ по родинѣ и по несчастью. Нѣтъ, жизнь чекиста меня не интересовала.
Акульшинъ тяжело поднялся:
— Ну, а пока тамъ до хорошей жизни — поѣдемъ г..... возить...
Да, до "хорошей жизни" его еще много остается...
Какъ-то мы съ Акульшинымъ выгружали нашу добычку въ лѣсу, верстахъ въ двухъ отъ Медгоры. Всѣ эти дни съ сѣверо-востока дулъ тяжелый морозный вѣтеръ, но сейчасъ этотъ вѣтеръ превращался въ бурю. Сосны гнулись и скрипѣли, тучи снѣжной пыли засыпали дорогу и лѣсъ. Акульшинъ сталъ торопиться.
Только что успѣли мы разгрузить наши сани, какъ по лѣсу, приближаясь къ намъ, прошелъ низкій и тревожный гулъ: шла пурга. Въ нѣсколько минуть и лѣсъ, и дорога исчезли въ хаосѣ мятели. Мы почти ощупью, согнувшись въ три погибели, стали пробираться въ Медгору. На открытыхъ мѣстахъ вѣтеръ почти сбивалъ съ ногъ. Шагахъ въ десяти уже не было видно ничего. Безъ Акульшина я запутался бы и замерзъ. Но онъ шелъ увѣренно, ведя на поводу тревожно фыркавшую и упиравшуюся лошаденку, то нащупывая ногой заносимую снѣгомъ колею дороги, то оріентируясь, ужъ Богъ его знаетъ, какимъ лѣснымъ чутьемъ.
