Желѣзная дорога петлями вилась надъ берегомъ Онѣжскаго озера. Справа, то-есть съ запада, на нее наваливался безформенный хаосъ гранитныхъ обломковъ — слѣды ледниковъ и динамита. Слѣва, внизъ къ озеру, уходили склоны, поросшіе непроходимой чащей всякихъ кустарниковъ. Дальше разстилалось блѣдно-голубое полотно озера, изрѣзанное бухтами, губами, островами, проливами.
Съ точки зрѣнія живописной этотъ ландшафтъ въ лучахъ яркаго весенняго солнца былъ изумителенъ. Съ точки зрѣнія практической онъ производилъ угнетающее и тревожное впечатлѣніе: какъ по такимъ джунглямъ и обломкамъ пройти 120 верстъ до границы?
Пройдя верстъ пять и удостовѣрившись, что меня никто не видитъ и за мной никто не слѣдитъ, я нырнулъ къ западу, въ кусты, на развѣдку мѣстности. Мѣстность была окаянная. Каменныя глыбы, навороченный въ хаотическомъ безпорядкѣ, на нихъ какимъ-то чудомъ росли сосны, ели, можевельникъ, иногда осина и береза. Подлѣсокъ состоялъ изъ кустарника, черезъ который приходилось не проходить, а продираться. Кучи этихъ глыбъ вдругъ обрывались какими-то гигантскими ямами, наполненными водой, камни были покрыты тонкимъ и скользкимъ слоемъ мокраго мха. Потомъ, верстахъ въ двухъ, камни кончились, и на ширину метровъ двухсотъ протянулось какое-то болото, которое пришлось обойти съ юга. Дальше — снова начинался поросшій лѣсомъ каменный хаосъ, подымавшійся къ западу какимъ-то невысокимъ хребтомъ. Я взобрался и на хребетъ. Онъ обрывался почти отвѣсной каменной стѣной, метровъ въ 50 высоты, на верху были "завалы", которые, впослѣдствіи, въ дорогѣ, стоили намъ столько времени и усилій. Это былъ въ безпорядкѣ наваленный буреломъ, сваленныя бурями деревья, съ перепутавшимися вѣтками, корнями, сучьями. Пробраться вообще невозможно, нужно обходить. Я обошелъ. Внизу, подъ стѣной, ржавѣло какое-то болото, поросшее осокой. Я кинулъ въ него булыжникъ. Булыжникъ плюхнулся и исчезъ. Да, по такимъ мѣстамъ бѣжать — упаси Господи. Но съ другой стороны, въ такія мѣста нырнуть и тутъ ужъ никто не разыщетъ.
Я вышелъ на желѣзную дорогу. Оглянулся — никого. Прошелъ еще версты двѣ и сразу почувствовалъ, что смертельно усталъ, ноги не двигаются. Возбужденіе отъ первой прогулки на волѣ прошло, а мѣсяцы одиночки, УРЧа, лагернаго питанія и нервовъ — сказывались. Я влѣзъ на придорожный камень, разостлалъ на немъ свою кожанку, снялъ рубашку, подставилъ свою одряхлѣвшую за эти мѣсяцы кожу подъ весеннее солнышко, закурилъ самокрутку и предался блаженству.
Хорошо... Ни лагеря, ни ГПУ... Въ травѣ дѣловито, какъ Медоваръ, суетились какія-то козявки. Какая-то пичужка со столь же дѣловитымъ видомъ перелетала съ дерева на дерево и оживленно болтала сама съ собой... Дѣла у нея явственно не была никакого, а болтаетъ и мечется она просто такъ, отъ весны, отъ радости птичьей своей жизни. Потомъ мое вниманіе привлекла бѣлка, которая занималась дѣломъ еще болѣе серьезнымъ: ловила собственный хвостъ. Хвостъ удиралъ, куда глаза глядятъ, и бѣлка во погонѣ за своимъ пушистымъ продолженіемъ вьюномъ вертѣлась вокругъ ствола мохнатой ели, рыжимъ, солнечнымъ зайчикомъ мелькала въ вѣтвяхъ. Въ этой игрѣ она развивала чудовищное количество лошадиныхъ силъ, это не то, что я: верстъ двѣнадцать прошелъ и уже выдохся. Мнѣ бы такой запасъ энергіи — дня не просидѣлъ бы въ СССР. Я приподнялся, и бѣлочка замѣтила меня. Ея тоненькій, подвижной носикъ выглянулъ изъ-за ствола, а хвостъ остался тамъ, гдѣ былъ — съ другой стороны. Мое присутствіе бѣлкѣ не понравилось: она крѣпко выругалась на своемъ бѣличьемъ языкѣ и исчезла. Мнѣ стало какъ-то и грустно, и весело: вотъ живетъ же животина — и никакихъ тебѣ ГПУ...
По полотну дороги шагали трое какихъ-то мужиковъ, одинъ постарше — лѣтъ подъ пятьдесятъ, двое другихъ помоложе — лѣтъ подъ двадцать-двадцать пять. Они были невыразимо рваны. На ногахъ у двоихъ были лапти, на ногахъ у третьяго — рваные сапоги. Весь ихъ багажъ состоялъ изъ микроскопическихъ узелковъ, вѣроятно, съ хлѣбомъ. На бѣглецовъ изъ лагеря они какъ-то не были похожи. Подходя, мужики поздоровались со мной. Я отвѣтилъ, потомъ старикъ остановился и спросилъ:
— А спичекъ нѣтути, хозяинъ?
Спички были. Я вытащилъ коробку. Мужикъ перелѣзъ черезъ канаву ко мнѣ. Видъ у него былъ какой-то конфузливый.
— А можетъ, и махорочка-то найдется?.. Я объ спичкахъ только такъ, чтобы посмотрѣть, каковъ человѣкъ есть...
Нашлась и махорочка. Мужикъ бережно свернулъ собачью ножку. Парни робко топтались около, умильно поглядывая на махорку. Я предложилъ и имъ. Они съ конфузливой спѣшкой подхватили мой кисетъ и такъ же бережно, не просыпая ни одной крошки, стали свертывать себѣ папиросы. Усѣлись, закурили.
— ДЈнъ пять уже не куривши, — сказалъ старикъ, — тянетъ — не дай, Господи...
— А вы откуда? Заключенные?
— Нѣтъ, по вольному найму работали, на лѣсныхъ работахъ. Да нѣту никакой возможности. Еле живы вырвались.
— Заработать собирались, — саркастически сказалъ одинъ изъ парней. — Вотъ и заработали, — онъ протянулъ свою ногу въ рваномъ лаптѣ, — вотъ и весь заработокъ.
