Вохровецъ протянулъ мнѣ нѣсколько бумажекъ. Въ нихъ нелегко было разобраться и человѣку съ нѣсколько большими стажемъ, чѣмъ вохровецъ. Тутъ было все, что навьючиваетъ на себя многострадальный совѣтскій гражданинъ, дѣйствующій по принципу — масломъ каши не испортишь: чортъ его знаетъ, какая именно бумажка можете показаться наиболѣе убѣдительной носителямъ власти и нагановъ... Былъ же у меня случай, когда отъ очень непріятнаго ареста меня спасъ сезонный желѣзнодорожный билетъ, который для "властей" наиболѣе убѣдительно доказывалъ мою самоличность, и это при наличіи паспорта, профсоюзной книжки, постояннаго удостовѣренія газеты "Трудъ", ея командировочнаго удостовѣренія и цѣлой коллекціи бумаженокъ болѣе мелкаго масштаба. Исходя изъ этого принципа, одинъ изъ парней захватилъ съ собой и свидѣтельство Загса о рожденіи у него дочки Евдокіи. Евдокія помогала плохо: самый важный документъ — увольнительное свидѣтельство было выдано профсоюзомъ, а профсоюзъ такихъ удостовѣреній выдавать не имѣетъ права. И вообще бумажка была, какъ говорилъ вохровецъ, "липоватая". Во многихъ мѣстахъ СССР, не вездѣ, но почти вездѣ, крестьянинъ, отлучающійся за предѣлы своего района, долженъ имѣть увольнительное удостовѣреніе отъ сельсовѣта: они обычно выдаются за литръ водки. За какой-то литръ получилъ свою бумажку и этотъ парень, по лицу его видно было, что за эту-то бумажку онъ боялся больше всего: парень стоялъ ни живъ, ни мертвъ.
— Нѣтъ, — сказалъ я чуть-чуть разочарованнымъ тономъ, — бумаги въ порядкѣ. Съ какихъ вы разработокъ? — сурово спросилъ я мужика.
— Да съ Массельги, — отвѣтилъ мужикъ робко.
— А кто у васъ тамъ прорабъ? Кто предрабочкома? — словомъ, допросъ былъ учиненъ по всей формѣ. Вохровцы почувствовали, что передъ ними "лицо административнаго персонала".
— Обыскивали? — спросилъ я.
— Какъ же.
— А сапоги у этого снимали?
— Нѣтъ, объ сапогахъ позабыли. А ну, ты, сымай сапоги...
Въ сапогахъ, конечно, не было ничего, но бумажка была забыта.
— Ну, пусть топаютъ, — сказалъ я, — тамъ на Званкѣ разберутся.
— Ну, катись катышкомъ, — сказалъ старикъ изъ вохровцевъ. Патруль повернулся и пошелъ на сѣверъ, документовъ у меня такъ и не спросилъ, мы съ мужичками пошли дальше на югъ. Отойдя съ версту, я сдѣлалъ парнишкѣ свирѣпое внушеніе: чтобы другой разъ не ставилъ литра водки, кому не нужно, чтобы по пути отставалъ на полверсты отъ своихъ товарищей и, буде послѣдніе наткнутся на патруль, нырять въ кусты и обходить сторонкой. Что касается линіи рѣки Свирь и Званки, то тутъ я никакихъ путныхъ совѣтовъ дать не могъ, я зналъ, что эти мѣста охраняются особенно свирѣпо, но болѣе подробныхъ данныхъ у меня не было. Парень имѣлъ видъ пришибленный и безнадежный.
— Такъ вѣдь никакъ же не отпускали, я тамъ одному, дѣйствительно поставилъ — не литръ, на литръ денегъ не хватило — поллитра, развѣ-жъ я зналъ...
Мнѣ оставалось только вздохнуть. И этотъ мужикъ, и эти парни — это не Акульшинъ. Эти пропадутъ, все равно пропадутъ: имъ не только до Свири, а и до Петрозаводска не дойти... Пожилой мужичекъ былъ такъ растерянъ, что на мои совѣты только и отвѣчалъ: да, да, какъ-же, какъ-же, понимаемъ, понимаемъ, но онъ и плохо слушалъ ихъ, и не понималъ вовсе. Парень въ сапогахъ жалобно скулилъ на свою судьбу, жаловался на жуликовъ изъ рабочкома, зря вылакавшихъ его поллитровку, ядовитый парень шагалъ молча и свирѣпо. Мнѣ стало какъ-то очень тяжело... Я распрощался со своими спутниками и пошелъ впередъ.
Пятый лагпунктъ былъ наиболѣе привиллегированнымъ изъ производительныхъ пунктовъ ББК. Занимался онъ добычей кокоръ. Кокора — это сосновый стволъ съ отходящимъ отъ него приблизительно подъ прямымъ угломъ крупнымъ корневищемъ. Кокоры эти шли для шпангоутовъ и форштевней всякаго рода барокъ, баржъ, баркасовъ и всего прочаго, что строилось на Пинужской, Сорокской и Кемской верфяхъ ББК. Техническія требованія къ этихъ кокорамъ были довольно суровы — иногда изъ ста стволовъ пригодныхъ оказывалось тридцать, иногда — только три. А безъ кокоръ всѣ эти верфи, съ ихъ 6—7-мью тысячами заключенныхъ рабочихъ, были бы обречены на бездѣйствіе.
Въ виду этого, пятый лагпунктъ находился на нѣкоемъ своеобразномъ хозрасчетѣ: онъ обязанъ былъ поставить столько-то кокоръ въ мѣсяцъ и получалъ за это столько-то продовольствія. Во "внутреннія дѣла" пункта лагерь почти не вмѣшивался, и начальникъ пункта, тов. Васильчукъ, изворачивался тамъ въ мѣру разумѣнія своего — еще больше въ мѣру изворотливости своей. Изворотливости же у него были большіе запасы. И заботливости — тоже. Въ силу этого обстоятельства лагпунктъ питался вполнѣ удовлетворительно — такъ, примѣрно, не хуже, чѣмъ питаются рабочіе московскихъ заводовъ — по качеству пищи, и значительно лучше — по ея калорійности. И кромѣ того, для добычи кокоръ требовались очень сильные люди, ибо приходилось возиться не съ баланами, а съ цѣлыми стволами. Въ виду всего этого, я твердо расчитывалъ на то, что на пятомъ лагпунктѣ я ужъ подыщу людей, необходимыхъ для "вставки пера Ленинграду"...
