Мужикъ какъ-то виновато поежился:
— Да кто-жъ его зналъ...
— Вотъ, то-то и оно, — сказалъ парень, — не знаешь — не мути.
— Что ты все коришь? — сказалъ мужикъ, — пріѣхали люди служащіе, люди государственные, говорили толкомъ — за кубометръ погрузки — рупь съ полтиной. А какъ сюда пріѣхали, хорошая погрузка — за полъ версты баланы таскать, да еще и по болоту. А хлѣба-то полтора фунта — и шабашъ, и болѣ ничего, каши и той нѣту. Потаскаешь тутъ.
— Значитъ, завербовали васъ?
— Да, ужъ такъ завербовали, что дальше некуда...
— Одежу собирались справить, — ядовито сказалъ парень, — вотъ тебѣ и одежа.
Мужикъ сдѣлалъ видъ, что не слышалъ этого замѣчанія.
— Черезъ правленіе колхоза, значитъ. Тутъ не поговоришь. Приказъ вышелъ — дать отъ колхоза сорокъ человѣкъ, ну — кого куда. Кто на торфы подался, кто куда... И договоръ подписывали, вотъ тебѣ и договоръ. Теперь далъ бы Богъ домой добраться.
— А дома-то что? — спросилъ второй парень.
— Ну, дома-то оно способнѣе, — не особенно увѣренно сказалъ мужикъ. — Дома-то — оно не пропадешь.
— Пропадешь въ лучшемъ видѣ, — сказалъ ядовитый парень. — Дома для тебя пироги пекутъ. Пріѣхалъ, дескать, Федоръ Ивановичъ, заработочекъ, дескать, привезъ...
— Да и трудодней нѣту, — грустно замѣтилъ парень въ сапогахъ. — Кто и съ трудоднями, такъ ѣсть нечего, а ужъ ежели и безъ трудодней — прямо ложись и помирай...
— А откуда вы?
— Да мы Смоленскіе. А вы кто будете? Изъ начальства здѣшняго?
— Нѣтъ, не изъ начальства, заключенный въ лагерѣ.
— Ахъ, ты, Господи... А вотъ люди сказываютъ, что въ лагерѣ теперь лучше, какъ на волѣ, хлѣбъ даютъ, кашу даютъ... (Я вспомнилъ девятнадцатый кварталъ — и о лагерѣ говорить не хотѣлось). А на волѣ? — продолжалъ мужикъ. — Вотъ тебѣ и воля: сманили сюда, въ тайгу, ѣсть не даютъ, одежи нѣту, жить негдѣ, комары поѣдомъ ѣдятъ, а домой не пускаютъ, документа не даютъ. Мы ужъ Христомъ Богомъ молили: отпустите, видите сами — помремъ мы тутъ. Отощавши мы еще изъ дому, силъ нѣту, а баланы самые легкіе — пудовъ пять... Да еще по болоту... Все одно, говорю — помремъ... Ну, пожалѣли, дали документъ. Вотъ такъ и идемъ, гдѣ хлѣба попросимъ, гдѣ что... Верстовъ съ пятьдесятъ на чугункѣ проѣхали... Намъ бы до Питера добраться.
— А въ Питерѣ что? — спросилъ ядовитый парень. — Накормятъ тебя въ Питерѣ, какъ же...
— Въ Питерѣ накормятъ, — сказалъ я. Я еще не видалъ примѣра, чтобы недоѣдающій горожанинъ отказалъ въ кускѣ хлѣба голодающему мужику. Годъ тому назадъ, до паспортизаціи, столицы были запружены нищенствующими малороссійскими мужиками — давали и имъ.
— Ну что-жъ, придется христорадничать, — покорно сказалъ мужикъ.
— Одежу думалъ справить, — повторилъ ядовитый парень. — А теперь что и было, разлѣзлось: домой голышемъ придемъ. Ну, пошли, что ли?
Трое вольныхъ гражданъ СССР поднялись на ноги. Старикъ умильно посмотрѣлъ на меня: — А можетъ, хлѣбца лишняго нѣту? А?
Я сообразилъ, что до лагпункта я могу дойти и не ѣвши, а тамъ ужъ какъ-нибудь накормятъ. Я развязалъ свой рюкзакъ, досталъ хлѣбъ, вмѣстѣ съ хлѣбомъ лежалъ завернутый кусочекъ сала, граммовъ на сто. При видѣ сала у мужика дыханье сперло.
"Сало, вишь ты, Господи Боже!" — Я отдалъ мужикамъ и сало. Кусочекъ былъ съ аптекарской точностью подѣленъ на три части... "Вотъ это, значитъ, закусимъ, — восторженно сказалъ мужикъ, — эхъ, ты, на что ужъ есесерія, а и тутъ добрые люди не перевелись"...
Вольнонаемные ушли. Бѣлочка снова выглянула изъ-за еловаго ствола и уставилась на меня бусинками своихъ глазъ... Бусинки какъ будто говорили: что, культуру строите? въ Бога вѣруете? науки развиваете? — ну, и дураки...
Возражать было трудно. Я одѣлся, навьючилъ на спину свой рюкзакъ и пошелъ дальше.
Верстахъ въ двухъ, за поворотомъ дороги, я наткнулся на своихъ мужичковъ, которыхъ обыскивалъ вохровскій патруль: одинъ вохровцевъ общупывалъ, другой разсматривалъ документы, третій стоялъ въ шагахъ десяти, съ винтовкой на изготовку. Было ясно, что будутъ "провѣрять" и меня. Документы у меня были въ полномъ порядкѣ, но безчисленные обыски, которымъ я, какъ и каждый гражданинъ "самой свободной республики въ мірѣ", подвергался на своемъ вѣку, выработали, вмѣсто привычки, какую-то особенно отвратительную нервную, рабью дрожь передъ каждою такой "провѣркой", даже и въ тѣхъ случаяхъ, когда такая "провѣрка" никакого рѣшительно риска за собой не влекла, какъ было и въ данномъ случаѣ. И сейчасъ же въ мозгу привычный совѣтскій "условный рефлексъ": какъ бы этакъ извернуться.
Я подошелъ къ группѣ вохровцевъ, сталъ, засунулъ руки въ карманы и посмотрѣлъ на все происходящее испытующимъ окомъ:
— Что, бѣгунковъ подцѣпили?
Вохровецъ недовольно оторвался отъ документовъ.
— Чортъ его знаетъ, можетъ, и бѣгунки. А вы кто? Изъ лагеря?
Положеніе нѣсколько прояснилось: вохровецъ спросилъ не грубо: "вы заключенный", а "дипломатически" — "вы не изъ лагеря?"
— Изъ лагеря, — отвѣтилъ я административнымъ тономъ.
— Чортъ его знаетъ, — сказалъ вохровецъ, — документы-то какіе-то липоватые...
— А ну-ка, покажите-ка ихъ сюда...
