Если вы вмѣсто физкультуры возьмете тягу къ учебѣ — то вы увидите, какъ оба эти явленія рождаются и развиваются по, такъ сказать, строго параллельнымъ линіямъ. Тяга къ учебѣ родилась, какъ реакція противъ данныхъ — совѣтскихъ — условій жизни, она охватываетъ десятки милліоновъ, и она остается неудовлетворенной: школъ нѣтъ, учебниковъ нѣтъ, программъ нѣтъ, преподавателей нѣтъ. Даже и тѣ школы, которыя числятся не только на бумагѣ (бумажныхъ школъ — очень много), отнимаютъ у молодежи чудовищное количество времени и силъ и не даютъ почти ничего, — результаты этого обученія видны по тѣмъ выдержкамъ изъ "Правды", которыя время отъ времени приводятся на страницахъ эмигрантскихъ газетъ. Школьныя зданія — даже въ Москвѣ — заняты въ три смѣны, и уже къ серединѣ второй смѣны въ классахъ рѣшительно нечѣмъ дышать, и ребята уже не соображаютъ ничего. Но стадіоны строятся, а школы — нѣтъ. Строятся канцеляріи, интуристскія гостиницы, дома совѣтовъ и союзовъ — но даже въ Москвѣ за семь лѣтъ моего тамъ пребыванія было построено не то 4, не то 5 новыхъ школьныхъ зданій. И уже подъ Москвой — хотя бы въ той же Салтыковкѣ съ ея 10-12 тысячами жителей и съ двумя школами — власть не въ состояніи даже поддерживать существующихъ школьныхъ зданій...
Объяснять все это глупостью совѣтскаго режима было бы наивно. Совѣтскій режимъ — что бы тамъ ни говорили — организованъ не для нуждъ страны, а для міровой революціи. Нужды страны ему, по существу, безразличны. Я не представляю себѣ, чтобы съ какой бы то ни было другой точки зрѣнія можно было логически объяснить и исторію съ лыжными станціями, и исторію со школами, и эпопею съ коллективизаціей, и трагедію съ лагерями. Но если вы станете именно на эту точку зрѣнія, то весь совѣтскій бытъ — и въ мелочахъ, и въ "гигантахъ" — получаетъ логическое и исчерпывающее объясненіе... Оно можетъ нравиться и можетъ не нравиться. Но, я думаю, другого — не найти...
Пятый лагпунктъ, въ силу своеобразнаго сцѣпленія обстоятельствъ нѣсколько изолированный отъ дѣйствія всесоюзнаго кабака, — былъ сытъ. И когда мѣсяцемъ позже я пришелъ сюда уже не для вылавливанія футболистовъ, а для организаціи физкультуры, полуторатысячная масса "лагернаго населенія" въ теченіе одного выходного дня построила гимнастическій городокъ и выровняла три площадки для волейбола. Въ карельскихъ условіяхъ это была весьма существенная работа — приходилось выворачивать камни по пять-десять тоннъ вѣсомъ и таскать носилками песокъ для засыпки образовавшихся ямъ. Но эта работа была сдѣлана быстро и дружно. Когда я сталъ проводить занятія по легкой атлетикѣ, то выяснилось, что изъ людей, пытавшихся толкать ядро, шесть человѣкъ — безъ всякой тренировки и, ужъ конечно, безъ всякаго стиля — толкнули его за 11 метровъ. Какой-то крестьянинъ среднихъ лѣтъ, въ сапогахъ и арестантскомъ платьѣ, тоже безъ тренировки и тоже безъ стиля, прыгнулъ въ длину 5,70; онъ же толкнулъ ядро на 11.80. Это и есть та черноземная сила, которая русскимъ дореволюціоннымъ спортомъ не была затронута совершенно, но которая, при нѣкоторой тренировкѣ, могла бы не оставить ни одной странѣ ни одного мірового рекорда. Я не могу объ этомъ говорить съ цифрами въ рукахъ, какъ могу говорить о рекордахъ, но я совершенно увѣренъ въ томъ, что въ этомъ "черноземѣ" — не только физическая сила. Отсюда шли Мамонтовы, Морозовы, Рябушинскіе, Горькіе и Рѣпины. Если сейчасъ физическая сила подорвана звѣрски, то интеллектуальная сила этого "чернозема", закаленная полуторадесятилѣтіемъ чудовищнаго напряженія и опыта, планами и разочарованіями, совѣтской агитаціей и совѣтской реальностью, построитъ такую будущую Россію, о какой намъ сейчасъ трудно и мечтать... Но это — въ томъ случаѣ, если физическихъ силъ хватитъ.
Изъ пятаго лагпункта я возвращался въ Медгору пѣшкомъ. Стояло очаровательное весеннее утро — такое утро, что не хотѣлось думать ни о революціи, ни о побѣгѣ. По обочинамъ дороги весело болтали весенніе ручейки, угрюмость таежнаго болота скрашивалась беззаботной болтовней птичьяго населенія и буйной яркостью весеннихъ цвѣтовъ. Я шелъ и думалъ о самыхъ веселыхъ вещахъ — и мои думы были прерваны чьимъ-то возгласомъ:
— ГалЈ, тов. Солоневичъ, не узнаете?
Узнавать было некого. Голосъ исходилъ откуда-то изъ-подъ кустовъ. Тамъ была густая тѣнь, и мнѣ съ моей освѣщенной солнцемъ позиціи не было видно ничего. Потомъ изъ кустовъ выползъ какой-то вохровецъ съ винтовкой въ рукѣ и съ лицомъ, закрытымъ "накомарникомъ" — густой тюлевой сѣткой отъ комаровъ:
— Не узнаете? — повторилъ вохровецъ.
— Вы бы еще мѣшокъ на голову накрутили — совсѣмъ легко было бы узнать...
Вохровецъ снялъ свой накомарникъ, и я узналъ одного изъ урокъ, въ свое время околачивавшихся въ третьемъ лагпунктѣ.
— Какъ это вы въ вохръ попали? "Перековались"?
— Перековался къ чортовой матери, — сказалъ урка. — Не житье, а маслянница. Лежишь этакъ цѣльный день животомъ вверхъ, пташки всякія бѣгаютъ...
— Что, въ секретѣ лежите?
