Увы, кое чему поучиться у меня Смирнову все-таки пришлось. Въ Медвѣжьей Горѣ я въ "Перековку" не заходилъ было вовсе: въ первое время — въ виду безнадежности попытокъ устройства тамъ, а въ динамовскія времена — въ виду полной ненадобности мнѣ этой редакціи. Однако, Радецкій какъ-то заказалъ мнѣ статью о динамовской физкультурѣ съ тѣмъ, чтобы она была помѣщена въ "Перековкѣ". Зная, что Радецкій въ газетномъ дѣлѣ не смыслитъ ни уха, ни рыла, я для чистаго издѣвательства сдѣлалъ такъ: подсчиталъ число строкъ въ "Перековкѣ" и ухитрился написать такую статью, чтобы она весь номеръ заняла цѣликомъ. Долженъ отдать себѣ полную справедливость: статья была написана хорошо, иначе бы Радецкій и не поставилъ на ней жирной краской надписи: "Ред. газ. Пер. — помѣстить немедленно цѣликомъ".
"Цѣликомъ" было подсказано мной: "Я, видите ли, редакціонную работу знаю, парни-то въ "Перековкѣ" не больно грамотные, исковеркаютъ до полной неузнаваемости".
Съ этой статьей, резолюціей и съ запасами нѣкоего ехидства на душѣ я пришелъ въ редакцію "Перековки". Смирновъ уже оказался ея редакторомъ. Его очки стали еще болѣе черепаховыми и борода еще болѣе фотоженичной. Вмѣсто прозаической папиросы, изъ угла его рта свѣшивалась стилизованная трубка, изъ которой неслась махорочная вонь.
— Ахъ, это вы? Да я васъ, кажется, гдѣ-то видалъ... Вы кажется, заключенный?
Что я былъ заключеннымъ — это было видно рѣшительно по всему облику моему. Что Смирновъ помнилъ меня совершенно ясно — въ этомъ для меня не было никакихъ сомнѣній.
— Да, да, — сказалъ подтверждающе Смирновъ, хотя я не успѣлъ произнести ни одного слова, и подтверждать было рѣшительно нечего, — такъ что, конкретно говоря, для васъ угодно?
Я молча подвинулъ себѣ стулъ, неспѣшно усѣлся на него, неспѣшно сталъ вытаскивать изъ кармановъ разнаго рода бумажное барахло и уголкомъ глаза поглядывалъ, какъ этотъ дядя будетъ реагировать на мой стиль поведенія. Трубка въ углу рта дяди отвисла еще больше, а американистая бороденка приняла ершистое и щетинистое выраженіе.
— Ну-съ, такъ въ чемъ дѣло, молодой человѣкъ?
Я былъ все-таки минимумъ лѣтъ на десять старше его, но на "молодого человѣка" я не отвѣтилъ ничего и продолжалъ медлительно перебирать бумажки. Только такъ — мелькомъ, уголкомъ глаза — бросилъ на "главнаго редактора" центральнаго изданія "Перековки" чуть-чуть предупреждающій взглядъ. Взглядъ оказалъ свое вліяніе. Трубка была передвинута чуть-чуть ближе къ серединѣ рта.
— Рукопись принесли?
Я досталъ рукопись и молча протянулъ ее Смирнову. Смирновъ прежде всего внимательно изучилъ резолюцію Радецкаго и потомъ перелисталъ страницы: страницъ на пишущей машинкѣ было семь — какъ разъ обѣ полосы "Перековки". На лицѣ Смирнова выразилось профессіональное возмущеніе:
— Мы не можемъ запихивать весь номеръ одной статьей.
— Дѣло не мое. Радецкій поэтому-то и написалъ "цѣликомъ", чтобы вы не вздумали ее сокращать.
Смирновъ вынулъ трубку изо рта и положилъ ее на столъ. Еще разъ перелисталъ страницы: "какъ разъ на цѣльный номеръ".
— Вы, вѣроятно, полагаете, что Радецкій не знаетъ размѣровъ "Перековки". Словомъ — рукопись съ резолюціей я вамъ передалъ. Будьте добры — расписку въ полученіи.
— Никакихъ расписокъ редакція не даетъ.
— Знаю, а расписку все-таки — пожалуйте. Потому что, если со статьей выйдутъ какія-нибудь недоразумѣнія, такъ уговаривать васъ о помѣщеніи ея будетъ Радецкій. Я заниматься этимъ не собираюсь. Будьте добры — расписку, что я вамъ передалъ и статью, и приказъ. Иначе — отъ васъ расписку потребуетъ третья часть.
Борода и очки Смирнова потеряли фотоженичный видъ. Онъ молча написалъ расписку и протянулъ ее мнѣ. Расписка меня не удовлетворила: "будьте добры написать, что вы получили статью съ резолюціей". Смирновъ посмотрѣлъ на меня звѣремъ, но расписку переписалъ. Очередной номеръ "Перековки" вышелъ въ идіотскомъ видѣ — на весь номеръ одна статья и больше не влѣзло ни строчки: размѣръ статьи я расчиталъ очень точно. За этотъ номеръ Корзунъ аннулировалъ Смирнову полгода его "зачетовъ", которые онъ заработалъ перековками и доносами, но къ Радецкому никто обратиться не посмѣлъ. Я же испыталъ нѣкоторое, хотя и весьма слабое, моральное удовлетвореніе... Послѣ этого "номера" я не былъ въ редакціи "Перековки" недѣли три.
На другой день послѣ этого слета "лучшихъ ударниковъ", о которомъ я уже говорилъ, я поплелся въ "Перековку" сдавать еще одну халтуру по физкультурной части — тоже съ помѣткой Радецкаго. На этотъ разъ Смирновъ не дѣлалъ американскаго вида и особой фотоженичностью отъ него не несло. Въ его взглядѣ были укоръ и почтеніе... Я вспомнилъ Кольцовскія формулировки о "платныхъ перьяхъ буржуазныхъ писакъ" (Кольцовъ въ "Правдѣ" пишетъ, конечно, "безплатно") и думалъ о томъ, что нигдѣ въ мірѣ и никогда въ мірѣ до такого униженія печать все-таки не доходила. Я журналистъ — по наслѣдству, по призванію и по профессіи, и у меня — даже и послѣ моихъ совѣтскихъ маршрутовъ — осталось какое-то врожденное уваженіе къ моему ремеслу... Но что вносятъ въ это ремесло товарищи Смирновы и иже съ ними?
