Паденіе мое съ динамскихъ высотъ началось по вопросу о футбольныхъ командахъ, но кто же это могъ знать!.. Я объѣхалъ или, точнѣе, обошелъ нѣсколько сосѣднихъ лагерныхъ пунктовъ и подобралъ тамъ двѣ довольно сильныхъ футбольныхъ команды, съ запасными — 28 человѣкъ. Такъ какъ было совершенно очевидно, что при двѣнадцати часовомъ рабочемъ днѣ и лагерномъ питаніи они тренироваться не могли, то ихъ надлежало перевести въ мѣста болѣе злачныя и болѣе спокойныя, въ данномъ случаѣ — зачислить въ Вохръ. Гольманъ сказалъ мнѣ: составьте списки этихъ игроковъ, укажите ихъ соціальное положеніе, сроки, статьи приговора, я отдамъ приказъ о переводѣ ихъ въ Вохръ.
Я составилъ списки и, составивъ, съ полной ясностью понялъ, что никуда я съ этими списками сунуться не могу и что, слѣдовательно, вся моя футбольная дѣятельность повисла въ воздухѣ. Изъ 28-ми человѣкъ трое сидѣли за бандитизмъ, двое — по какимъ-то неопредѣленно контръ-революціоннымъ статьямъ, а остальные 23 имѣли въ своемъ формулярѣ суровое 58-8 — терроръ. И десятилѣтніе сроки заключенія.
Пять-шесть террористовъ еще могли бы проскочить подъ прикрытіемъ остальныхъ, но 23 террориста превращали мои футбольныя команды въ какія-то террористическія организаціи внутри лагеря. Если даже у Гольмана и не явится подозрѣнія, что этихъ людей я подобралъ сознательно, то все равно ни онъ, ни даже Радецкій не рискнутъ перевести въ Вохръ этакій террористическій букетикъ. Что же мнѣ дѣлать?
Я рѣшилъ пойти посовѣтоваться съ Медоваромъ, но не нашелъ его. Пошелъ домой въ баракъ. У барака на солнышкѣ сидѣли Юра и его пріятель Хлѣбниковъ[12]. Хлѣбникова Юра подцѣпилъ откуда-то изъ бараковъ второго лагпункта, прельщенный его разносторонними дарованіями. Дарованія у Хлѣбникова были дѣйствительно разностороннія, мѣстами, по моему скромному мнѣнію, подымавшіяся до уровня геніальности... Онъ торчалъ здѣсь въ числѣ десятковъ двухъ студентовъ Вхутемаса (высшее московское художественное училище), имѣвшихъ въ своемъ формулярѣ ту же статью — 58-8 и тотъ же срокъ — 10 лѣтъ. О другихъ деталяхъ Хлѣбниковской біографіи я предпочитаю умолчать.
Юра и Хлѣбниковъ играли въ шахматы. Я подошелъ и сѣлъ рядомъ. Юра оторвался отъ доски и посмотрѣлъ на меня испытующе: что это у тебя такой кислый видъ? Я сообщилъ о положеніи дѣлъ со списками. Хлѣбниковъ сказалъ: "М-да, за такіе списочки васъ по головкѣ не погладятъ". Что не погладятъ, я это зналъ и безъ Хлѣбникова. Юра внимательно просмотрѣлъ списки, какъ бы желая удостовѣриться, и, удостовѣрившись, сказалъ: нужно подыскать другихъ.
— Безнадежное дѣло, — сказалъ Хлѣбниковъ.
— Почему безнадежное?
— Очень просто, хорошіе спортмены у насъ почти исключительно студенты.
— Ну, такъ что?
— А за что можетъ сидѣть въ лагерѣ совѣтскій студентъ? Воровать ему негдѣ и нечего. Если сажать за агитацію, тогда нужно вузы закрыть — не такъ просто. Всѣ за терроръ сидятъ.
— Не будете же вы утверждать, что совѣтскіе студенты только тѣмъ и занимаются, что бомбы кидаютъ.
— Не буду. Не всѣ и сидятъ. Попробуйте проанализировать. Въ мірѣ устроено такъ, что терроромъ занимается преимущественно молодежь. Изъ молодежи самая сознательная часть — студенты. Изъ студентовъ въ терроръ идетъ самая энергичная часть, то-есть спортсмены. Естественный подборъ, ничего не подѣлаешь. Вотъ и сидятъ. То-есть сидятъ тѣ, кто уцѣлѣлъ.
Я былъ раздраженъ и спискомъ, и связанными съ нимъ перспективами, и увѣренно-академическимъ тономъ Хлѣбникова...
— Валяютъ мальчишки дурака, а потомъ отсиживаютъ по десять лѣтъ чортъ его знаетъ гдѣ.
Хлѣбниковъ повернулся ко мнѣ.
— А вы совершенно увѣрены въ томъ, что эти мальчишки только валяютъ дурака и — ничего больше?
Увѣренности у меня такой не было. Я зналъ, что терроръ идетъ преимущественно въ деревнѣ, что пострѣливаютъ и въ городахъ — но по фигурамъ весьма второстепеннымъ. Объ этомъ въ газетахъ не публикуется ни слова и объ этомъ ходятъ по Москвѣ только темные и таинственные шепоты.
— А вы тоже кидали бомбы?
— Я не кидалъ. Я былъ на десятыхъ роляхъ — вотъ потому и сижу здѣсь, а не на томъ свѣтѣ. По нашему вхутемасовскому дѣлу разстрѣляно пятьдесятъ два человѣка.
О вхутемасовскомъ дѣлѣ и о разстрѣлахъ я кое-что слыхалъ въ Москвѣ — что-то очень неясное и путанное. Пятьдесятъ два человѣка? Я уставился въ Хлѣбникова не безъ нѣкотораго интереса.
— И это былъ не романъ, а организація?
— Организація. Нашъ Вхутемасъ работалъ надъ оформленіемъ декорацій въ первомъ Мхатъ[13]. Былъ проектъ бросить со сцены бомбу въ сталинскую ложу. Не успѣли...
— И бомба была?
— Была.
— И пятьдесятъ два человѣка собирались ее бросать?
— Ну, И. Л., ужъ вамъ-то нужно бы знать, что разстрѣливаютъ не только тѣхъ, кто собирался кидать бомбу, но и тѣхъ, кто подвернулся подъ руку ГПУ... Попалась лабораторія, изготовлявшая бомбу — и ребята не изъ нашего вуза, химики ... Но, въ общемъ, могу васъ увѣрить, что вотъ такіе ребята будутъ, какъ вы говорите, валять дурака и кончатъ тѣмъ, что они этого дурака въ самомъ дѣлѣ свалятъ къ чертовой матери. Своей смертью Сталинъ не умретъ — ужъ тутъ вы можете быть спокойны.
