Въ голосѣ Хлѣбникова не было никакой ненависти. Онъ говорилъ тономъ врача, указывающаго на необходимость тяжелой, но неизбѣжной операціи.
— А почему тебя не разстрѣляли? — спросилъ Юра.
— А тутъ многое было. И, главное, что папаша у меня — больно партійный.
— Ахъ, такъ это вашъ отецъ возглавляетъ... — я назвалъ видное московское заведеніе.
— Онъ самый. Вообще почти всѣ, кто уцѣлѣлъ по этому дѣлу, имѣютъ партійныхъ папашъ. Ну, папаши, конечно, забѣгали... Вѣроятно, говорили то же самое, что вотъ вы сейчасъ — валяютъ-де мальчишки дурака. Или что-нибудь въ этомъ родѣ. Ну, папашъ было много. Вотъ мы кое-какъ и выскочили...
— Значитъ, вы — студентъ, такъ сказать, вполнѣ пролетарскій?
— Абсолютно. И даже комсомолецъ. Я знаю, вы хотите спросить, почему я, пролетарій и все такое, собирался заняться такимъ непредусмотрѣннымъ физкультурой спортомъ, какъ метаніе бомбъ?
— Именно.
— Да вотъ именно потому, что я пролетарій. Сталинъ обманулъ не васъ, а меня. Вы ему никогда не вѣрили, а я вѣрилъ. Сталинъ эксплоатировалъ не вашъ, а мой энтузіазмъ. И потомъ еще, вы вотъ не вѣрите, въ это... ну, какъ сказано у Сельвинскаго — "въ святую банальность о счастьи міра"...
— Пока что — не вѣрю.
— Вотъ видите. А я вѣрю. Слѣдовательно, вамъ наплевать на то, что эту "банальность" Сталинъ дискредитируетъ на вѣка и вѣка. А мнѣ? Мнѣ не наплевать. Если Сталинъ процарствуетъ еще лѣтъ десять, то-есть, если мы за это время его не ухлопаемъ, то дѣло будетъ стоять такъ, что вы его повѣсите.
— Кто это — вы?
— Такъ сказать, старый режимъ. Помѣщики, фабриканты...
— Я не помѣщикъ и не фабрикантъ.
— Ну, это не важно. Люди, такъ сказать, стараго міра. Вотъ тѣ, кто въ святую банальность не вѣрятъ ни на копѣйку. А если Сталинъ процарствуетъ этакъ еще лѣтъ десять — кончено. Тогда будетъ такое положеніе, что приходи и владѣй, кто попало. Не то, чтобы Муссолини или Гитлеръ, а прямо хоть Амманулу подавай.
— А вы не думаете, что такое положеніе создалось уже и сейчасъ?
— Ну, вотъ — тѣмъ хуже. Но я не думаю. Еще не создалось. Такъ понимаете мою мысль: если до этого дойдетъ, если вы повѣсите Сталина, ну и все такое, тогда всякій будетъ имѣть право мнѣ, пролетарію, сказать: ну что, сдѣлали революцію? Взяли власть въ свои мозолистыя руки? Довели Россію до точки. А теперь — пошли вонъ! Молчать и не разговаривать! И разговаривать будетъ не о чемъ. Вотъ-съ какая получается исторія... Мы не хотимъ, чтобы надъ страной, которую мы строимъ, торчалъ какой-то готтентотскій царекъ. Понятно?
— Понятно, хотя и нѣсколько путано...
— Почему путано?
— Ухлопавъ Сталина, что вы будете дѣлать дальше? И почему именно вы, а не кто-нибудь другой?
— Другого никого нѣтъ. Есть трудящіяся массы, и хозяевами будутъ онѣ.
— А кто этими хозяевами будетъ управлять?
— Никто не будетъ управлять. Не будетъ управленія. Будетъ техническое руководство.
— Такъ сказать, утопія технократическаго порядка, — съиронизировалъ я.
— Да, технократическая, но не утопія. Техническая неизбѣжность. Дворянства у насъ нѣтъ. Возьмите любой заводъ и выкиньте къ чорту партійную головку. Кто останется? Останутся рабочій и инженеръ. Партійная головка только тѣмъ и занимается, что никому не даетъ ни житья, ни возможности работать. А инженеръ съ рабочимъ сговорятся всегда. Нужно вышибить партійную головку — всю. Вотъ мы ее и вышибемъ.
Тонъ у Хлѣбникова былъ очень увѣренный.
— Мы, Николай Вторый, Самодержецъ... — началъ было я.
— Можете смѣяться. Смѣется — послѣдній. Послѣдними будемъ смѣяться мы. Мы ее вышибемъ, но помѣщиковъ не пустимъ. Хотятъ работать директорами совхозовъ — конечно, тѣ, кто это дѣло знаетъ — пожалуйста, деньги на бочку, власть въ руки: дѣйствуйте. Если Рябушинскій...
— Откуда вы знаете Рябушинскаго?
— Знаю. Это онъ пророчествовалъ о костлявой рукѣ голода, которая схватитъ насъ за горло и заставитъ придти къ нему съ поклономъ — придите, дескать, и владѣйте...
— Знаешь, Коля, — сказалъ Юра, — давай говорить по честному: изъ всѣхъ пророчествъ о революціи это, кажется, единственное, которое выполняется, такъ сказать, на всѣ сто процентовъ.
— Революція еще не кончилась, такъ что о ста процентахъ пока нечего и говорить. Такъ если онъ захочетъ — пусть работаетъ директоромъ треста. Будетъ хорошо работать — будемъ платить сотни тысячъ. Въ золотѣ.
— А откуда у васъ эти сотни тысячъ будутъ?
— Будутъ. Если всѣ будутъ работать и никто не будетъ мѣшать — будутъ сотни милліардовъ. Вамъ, И. Л., отдадимъ всю физкультуру: дѣйствуйте...
— Вы очень ужъ сильно злоупотребляете мѣстоимѣніемъ "мы". Кто это собственно эти "мы?
— Мы — тѣ, кто работаютъ, и тѣ, кто тренируются. Вотъ, скажемъ, спортивныя организаціи выбираютъ васъ, и И. Л. дѣйствуетъ. И выбираютъ не на четыре года, какъ въ буржуазныхъ странахъ, а на двадцать лѣтъ, чтобы не было чехарды. А отвѣчать вы будете только по суду.
Въ голосѣ Хлѣбникова не было ни экстаза, ни энтузіазма, ни, такъ сказать, религіознаго подъема. Слова онъ вбивалъ, какъ плотникъ гвозди, — увѣренно и спокойно. И даже не жестикулировалъ при этомъ. Отъ его крѣпкихъ плечъ вѣяло силой...
