— Замѣточку принесли?
Принимая во вниманіе мою статьищу, за которую Смирновъ получилъ лишніе полгода, уменьшительное "замѣточка" играло ту роль, какую въ собачьей дракѣ играетъ небезызвѣстный пріемъ: песикъ, чувствуя, что дѣло его совсѣмъ дрянь, опрокидывается на спинку и съ трусливой привѣтливостью перебираетъ въ воздухѣ лапками. Смирновъ лапками, конечно, не перебиралъ, но сквозь стекла его очковъ — простыя стекла, очки носились для импозантности — можно было прочесть такую мысль: ну, ужъ хватитъ, за Подпорожье отомстилъ, не подводи ужъ больше...
Мнѣ стало противно — тоже и за себя. Не стоило, конечно, подводить и Смирнова... И не стоитъ его особенно и винить. Не будь революціи — сидѣлъ бы онъ какимъ-нибудь захолустнымъ телеграфистомъ, носилъ бы сногсшибательные галстуки, соблазнялъ бы окрестныхъ дѣвицъ гитарой и романсами и всю свою жизнь мечталъ бы объ аттестатѣ зрѣлости и никогда въ своей жизни этотъ аттестатъ такъ и не взялъ бы... И вотъ здѣсь, въ лагерѣ, пройдя какую-то, видимо, весьма обстоятельную школу доносовъ и шпіонажа, онъ, дуракъ, совсѣмъ всерьезъ принимаетъ свое положеніе главнаго редактора центральнаго изданія "Перековки" — изданія, которое, въ сущности, рѣшительно никому не было нужно и содержится исключительно по большевицкой привычкѣ къ вранью и доносамъ. Вранье никуда за предѣлы лагеря не выходило — надъ заголовкомъ была надпись: "не подлежитъ распространенію за предѣлами лагеря"; для доносовъ и помимо "лагкоровъ" существовала цѣлая сѣть стукачей третьяго отдѣла, такъ что отъ "Перековки" толку не было никому и никакого. Правда, нѣкоторый дополнительный кабакъ она все-таки создавала...
Замѣточка оказалась коротенькой, строкъ въ тридцать, и на лицѣ Смирнова выразилось нѣкоторое облегченіе: никакимъ подвохомъ не пахнетъ... Къ редакторскому столу подошелъ какой-то изъ редакціонныхъ лоботрясовъ и спросилъ Смирнова:
— Ну, такъ что же мы съ этими ударниками будемъ дѣлать?
— Чортъ его знаетъ... Придется все снять съ номера и отложить.
— А въ чемъ дѣло? — спросилъ я.
Смирновъ посмотрѣлъ на меня недовѣрчиво. Я успокоилъ его: подводить его я не собираюсь.
— А вы, кажется, въ московской печати работали?
— Было такое дѣло...
— Тутъ, понимаете, прямо хоть разорвись... Эти сволочные ударники, которыхъ вчера въ клубѣ чествовали, такъ они прямо со слета, ночью, разграбили торгсинъ...
— Ага, понимаю, словомъ — перековались?
— Абсолютно. Часть перепилась, такъ ихъ поймали. А кое-кто захватилъ валюту и — смылись... Теперь же такое дѣло: у насъ ихнія исповѣди набраны, статьи, портреты и все такое. Чортъ его знаетъ — то-ли пускать, то-ли не пускать. А спросить — некого. Корзунъ уѣхалъ къ Радецкому...
Я посмотрѣлъ на главнаго редактора не безъ удивленія.
— Послушайте, а на волѣ вы гдѣ въ печати работали?
— Н-ну, въ провинціи, — отвѣтилъ онъ уклончиво.
— Простите, въ порядкѣ, такъ сказать, выдвиженчества?
— А вамъ какое дѣло? — обозлился Смирновъ.
— Не видно марксистскаго подхода. Вѣдь совершенно ясно, что все нужно пускать: и портреты, и статьи, и исповѣди. Если не пустите, васъ Корзунъ и Успенскій живьемъ съѣдятъ.
— Хорошенькое дѣло, — развелъ руками Смирновъ. — А если пущу? Снова мнѣ лишній срокъ припаяютъ.
— Давайте разсуждать такъ: рѣчи этихъ ударниковъ по радіо передавались? (Смирновъ кивнулъ головой). Въ Москву, въ "Правду", въ ТАСС телеграммы пошли? (Смирновъ снова кивнулъ головой). О томъ, что эти люди перековались знаетъ, можно сказать, весь міръ. О томъ, что они сегодня ночью проворовались, даже и въ Медгорѣ знаетъ только нѣсколько человѣкъ. Для вселенной — эти дяди должны остаться святыми, блудными сынами, вернувшимися въ отчій домъ трудящихся СССР. Если вы не пустите ихъ портретовъ, вы сорвете цѣлую политическую кампанію.
Главный редакторъ посмотрѣлъ на меня почтительно.
— А вы на волѣ не въ "Правдѣ" работали?
— Въ "Правдѣ", — совралъ я.
— Слушайте, хотите къ намъ на работу перейти?
Работа въ "Перековкѣ" меня ни въ какой степени не интересовала.
— Ну, во всякомъ случаѣ захаживайте... Мы вамъ гонораръ заплатимъ...
Размышляя о необычномъ своемъ положеніи въ лагерѣ, я находилъ его почти идеальнымъ. Вопросъ его прочности, если и приходилъ въ голову, то только съ, такъ сказать, теоретической точки зрѣнія: теоретически подъ серпомъ совѣтской луны и подъ молотомъ совѣтской власти нѣтъ прочнаго ничего. Но до побѣга осталось около двухъ мѣсяцевъ, ужъ эти два мѣсяца я прокручусь. Я старался предусмотрѣть и заранѣе нейтрализовать нѣкоторыя угрожавшія мнѣ возможности, но нѣкоторыхъ — все же не предусмотрѣлъ.
