Отецъ оторвался отъ своего портфеля и посмотрѣлъ на сына съ какимъ-то горькимъ негодованіемъ:
— Ужъ ты... ужъ помолчалъ бы ты...
— Помолчать... Пусть тѣ молчатъ, которые съ голоду подохли.
И обращаясь ко мнѣ:
— Б.....тъ наши папаши. За партійную книжку — на любую кровать.
Отецъ стукнулъ кулакомъ по портфелю.
— Молчи ты, щенокъ, гнида!.. А то я тебя...
— А что вы меня, папаша, къ стѣночкѣ поставите?.. А? Вы за партійную книжку не только свой народъ, а и своего сына задушить готовы...
Отецъ сжалъ зубы, и все лицо его перекосилось. И сынъ, и отецъ стояли другъ передъ другомъ и тяжело дышали... Потомъ отецъ судорожнымъ движеніемъ ткнулъ свой портфель подъ мышку и бросился къ двери...
— Семенъ Семеновичъ, а шапка? — крикнулъ ему Юра.
Семенъ Семеновичъ высунулся изъ двери и протянулъ руку за шапкой.
— Вотъ растилъ... — сказалъ онъ.
— Молчали бы ужъ, хватитъ, — крикнулъ ему сынъ въ догонку.
...Какъ видите, это нѣсколько посерьезнѣе "усмѣшки горькой..."
Долженъ, впрочемъ, сказать, что въ данномъ, конкретномъ, случаѣ сынъ былъ неправъ. Отецъ не "торговалъ своимъ роскошнымъ пролетарскимъ тѣломъ". Онъ былъ честной водовозной клячей революціи, съ раненіями, съ тифами, съ каторжной работой и съ полнымъ сознаніемъ того, что все это было впустую, что годы ушли, что ихъ не воротить такъ же, какъ не воротить загубленныя для соціалистическаго рая жизни... И что передъ его лицомъ — совсѣмъ вплотную — стоитъ смерть (онъ былъ весь изъѣденъ туберкулезомъ) и что передъ этой смертью у него не было никакого, абсолютно никакого утѣшенія. И сынъ, погибая, не крикнетъ ему, какъ Остапъ Тарасу Бульбѣ: "слышишь, батьку" — ибо онъ считаетъ отца проституткой и палачемъ...
Да, у большинства партійныхъ отцовъ есть "смягчающія вину обстоятельства"... Но "дѣти" судятъ по результатамъ...
Топая по карельскимъ болотамъ къ финляндской границѣ, я всячески представлялъ себѣ, что и какъ я буду докладывать эмиграціи, то-есть той части русскаго народа, которая осталась на свободѣ. Всѣ предшествующіе побѣгу годы я разсматривалъ себя, какъ нѣкоего развѣдчика, который долженъ сообщить всѣ и слабыя, и сильныя стороны врага. Но именно врага. Я не предполагалъ двухъ вещей: что мнѣ будетъ брошенъ упрекъ въ ненависти къ большевизму и что мнѣ придется доказывать существованіе совѣтскаго кабака. Я считалъ и считаю, что ненависть къ строю, который отправляетъ въ могилу милліоны людей моей родины, — это не только мое право, но и мой долгъ. Я, какъ спортсменъ, считалъ и считаю, что ни въ коемъ случаѣ нельзя обольщаться слабыми сторонами противника — люди, которые выступали на рингѣ, понимаютъ это очень хорошо: моментъ недооцѣнки — и вы нокаутированы. Что же касается кабака, то мнѣ казалось, что нужно только объяснить технически его корни, его практику и его послѣдствія. Я ошибся. И, наконецъ, у меня не было никакого сомнѣнія въ томъ, что мнѣ надо будетъ доказывать свою свидѣтельскую добропорядочность и передъ очень суровымъ ареопагомъ.
На каждомъ судебномъ процессѣ каждый свидѣтель попадаетъ нѣсколько въ положеніе обвиняемаго и въ особенности на такомъ процессѣ, который касается судебъ родины. Свидѣтели же бываютъ разные. Вотъ видалъ же г-нъ Эррю пышущую здоровьемъ и счастьемъ страну, и вотъ видалъ же г-нъ Соколовъ чудесно обновленныя иконы. Причемъ, оба они видѣли все это не какъ-нибудь, а собственными глазами. И поэтому всякій эмигрантскій читатель вправѣ отнестись съ суровой подозрительностью къ каждому свидѣтелю: како вѣруеши и не врешь ли? Переходя къ такой острой и такой наболѣвшей темѣ, какъ тема о совѣтской молодежи, я чувствую моральную необходимость отстоять мою свидѣтельскую добропорядочность, какъ это ни трудно въ моемъ положеніи.
Изъ ряда высказываній по поводу моихъ очерковъ мнѣ хотѣлось бы остановиться на высказываніяхъ г-жи Кусковой. Во-первыхъ, потому, что они несомнѣнно отражаютъ мнѣніе весьма широкихъ читательскихъ круговъ, во-вторыхъ, потому, что у меня нѣтъ никакихъ основаніи подозрѣвать г-жу Кускову въ тенденціи поставить интересы партіи или группы выше интересовъ страны. Хочу оговориться: я на г-жу Кускову никакъ не въ претензіи. Она не только читательница, она и общественная дѣятельница: поэтому "допросъ съ пристрастіемъ" не только ея право, но и ея обязанность. Мое же право и моя обязанность — отстоять свое доброе свидѣтельское имя.
Г-жа Кускова противопоставляетъ моимъ показаніямъ показанія супруговъ Чернавиныхъ: тамъ — "спокойствіе и взвѣшенность каждаго слова", у меня — "страсть и ненависть", каковая ненависть "окрасила совѣтскую дѣйствительность не въ тѣ цвѣта".
