— Видите-ли, И. Л., — сказалъ Хлѣбниковъ, — и, конечно, понимаю, что у васъ никакихъ симпатій къ соціализму нѣтъ, — а Кореневскаго все-таки надо выручить.
Я только пожалъ плечами — какъ его выручишь?
— Попробуйте подъѣхать къ начальнику третьей части — я знаю, вы съ нимъ, такъ сказать, интимно знакомы... — Хлѣбниковъ посмотрѣлъ на меня не безъ ироніи. — А то, можетъ быть, и къ самому Успенскому?
Фомко смотрѣлъ мрачно:
— Тутъ, товарищъ Хлѣбниковъ, не такъ просто... Вотъ такіе тихенькіе, какъ этотъ Кореневскій, — дай ему власть — такъ онъ почище Успенскаго людей рѣзать будетъ... Пролетаріемъ, сукинъ сынъ, задѣлался... Онъ еще мнѣ насчетъ пролетаріата будетъ говорить... Нѣтъ, если большевики меньшевиковъ вырѣжутъ — ихнее дѣло, намъ туда соваться нечего: одна стерва другую загрызетъ....
Хлѣбниковъ посмотрѣлъ на Фомко холодно и твердо.
— Дурацкіе разговоры. Во первыхъ, Кореневскій — нашъ товарищь...
— Если вашъ, такъ вы съ нимъ и цѣлуйтесь. Намъ такихъ товарищей не надо. "Товарищами" — и такъ сыты...
— ... А во вторыхъ, — такъ же холодно продолжалъ Хлѣбниковъ, не обращая вниманія на реплику Фомко, — во вторыхъ — онъ противъ сталинскаго режима — слѣдовательно намъ съ нимъ пока по дорогѣ. А кого тамъ придется вѣшать послѣ Сталина, это будетъ видно. И еще: Кореневскій единственный сынъ у отца... Если вы, И. Л., можете выручить, вы это должны сдѣлать.
— Я, можетъ, тоже единственный сынъ, — сказалъ Фомко. — Сколько этихъ сыновей ваши соціалисты на тотъ свѣтъ отправили. А впрочемъ, ваше дѣло, хотите — выручайте... А вотъ стукачей намъ отсюдова вывести нужно...
Фомко и Хлѣбниковъ обмѣнялись понимающими взглядами.
— М-да, — неопредѣленно сказалъ Хлѣбниковъ...
Помолчали.
— Наши ребята очень взволнованы арестомъ Кореневскаго, хорошій былъ, въ сущности, парень.
— Парень ничего, — нѣсколько мягче сказалъ Фомко.
Я не видалъ рѣшительно никакихъ возможностей помочь Кореневскому. Идти къ Подмоклому? Что ему сказать? Меньшевицкая агитація Кореневскаго было поставлена такъ по мальчишески, что о ней всѣ знали — удивительно, какъ Кореневскій не сѣлъ раньше... При случаѣ можно попытаться поговорить съ Успенскимъ, но это только въ томъ случаѣ, если онъ меня вызоветъ: идти къ нему спеціально съ этой цѣлью, значило обречь эту попытку на безусловный провалъ. Но Хлѣбниковъ смотрѣлъ на меня въ упоръ, смотрѣлъ, такъ сказать, прямо мнѣ въ совѣсть, и въ его взглядѣ былъ намекъ на то, что, если ужъ я пьянствую съ Подмоклымъ, то я морально обязанъ какъ-то и чѣмъ-то компенсировать паденіе свое.
Въ тотъ же вечеръ въ Динамо я и попытался представить Подмоклому всю эту исторію въ весьма юмористическомъ видѣ. Подмоклый смотрѣлъ на меня пьяными и хитрыми глазами и только подсмѣивался. Я сказалъ, что эта исторія съ арестомъ вообще глупо сдѣлана: только что я ввелъ на Вичку двухъ, явно подозрительныхъ для окружающихъ, "троцкистовъ" — и вотъ уже арестъ... Столковались на такихъ условіяхъ: Подмоклый выпускаетъ Кореневскаго, я же обязуюсь принять на Вичку еще одного сексота.
— А знаете, кого? — съ пьянымъ торжествомъ сказалъ мнѣ Подмоклый.
— А мнѣ все равно.
— Ой-ли? Профессора У.
У меня глаза на лобъ полѣзли. Профессоръ У. — человѣкъ съ почти міровымъ именемъ. И онъ сексотъ? И моя Вичка превращается изъ курорта въ западню? И моя халтура превращается въ трагедію? И, главное, какъ будто ничего не подѣлаешь.
Но профессоръ У. на Вичку не попалъ, а Кореневскаго выручить такъ и не удалось. Рыбачья бригада, ставившая сѣти на озерѣ, при впаденіи въ него рѣки Вички, вытащила трупъ одного изъ "троцкистовъ". Ноги трупа запутались въ крѣпкой лескѣ отъ удочки, тѣло было измолото вичкинскими водопадами: удилъ, значитъ, парень рыбу, какъ-то оступился въ водопады — и поминай, какъ звали.
На этотъ разъ Подмоклый вызвалъ меня въ оффиціальномъ порядкѣ и сказалъ мнѣ:
— Итакъ, гражданинъ Солоневичъ, будьте добры отвѣтить мнѣ.
Произошла нѣкоторая перепалка. Бояться Подмоклаго со всей его третьей частью у меня не было никакихъ основаній. До проведенія спартакіады я былъ забронированъ отъ всякихъ покушеній съ чьей бы то ни было стороны. Поэтому, когда Подмоклый попробовалъ повысить тонъ, я ему сказалъ, чтобы онъ дурака не валялъ, а то я пойду и доложу Успенскому, что сексотовъ всадили на Вичку по дурацки, что я объ этомъ его, Подмоклаго, предупреждалъ, что онъ, Подмоклый, самъ мнѣ сказалъ: "этого товара намъ не жалко", и что я ему, Подмоклому, категорически предлагаю моей работы не разваливать: всякому понятно, что энтузіастовъ соціалистическаго строительства на Вичкѣ нѣтъ и быть не можетъ, что тамъ сидятъ контръ-революціонеры (не даромъ же ихъ посадили) и что, если третья часть начнетъ арестовывать моихъ людей, я пойду къ Успенскому и скажу, что проведеніе спартакіады онъ, Подмоклый, ставитъ подъ угрозу.
— Ну, и чего вы взъерепенились, — сказалъ Подмоклый. — Я съ вами, какъ съ человѣкомъ, разговариваю.
