Какъ это ни странно, на эту руссификацію первый обратилъ вниманіе Юра во время нашихъ пѣшихъ скитаній по Кавказу. Я потомъ провѣрилъ его выводы — и по своимъ воспоминаніямъ, и по своимъ дальнѣйшимъ наблюденіямъ — и пришелъ въ нѣкоторое изумленіе, какъ такой крупный и бьющій въ глаза фактъ прошелъ мимо моего вниманія. Для какого-нибудь Абарцумяна русскій языкъ — это его пріобрѣтеніе, это его завоеваніе, и онъ — поскольку это касается молодежи — своего завоеванія не отдастъ ни за какія самостійности. Это — его билетъ на право входа въ міровую культуру, а въ нынѣшней Россіи, при всѣхъ прочихъ неудобствахъ совѣтской жизни, научились думать въ масштабахъ непровинціальныхъ.
Насильственная коренизація, украинизація, якутизація и прочее, обернулась самыми неожиданными послѣдствіями. Украинскій мужикъ отъ этой украинизаціи волкомъ взвылъ: во-первыхъ, оффиціальной мовы онъ не понимаетъ и, во-вторыхъ, онъ убѣжденъ въ томъ, что ему и его дѣтямъ преграждаютъ доступъ къ русскому языку, со спеціальной цѣлью, оставить этихъ дѣтей мужиками и закрыть имъ всѣ пути вверхъ. А пути вверхъ практически доступны только русскому языку. И Днѣпрострой, и Харьковскій Тракторный, и Криворожье, и Кіевъ, и Одесса — всѣ они говорятъ по русски, и опять же, въ тѣхъ же гигантскихъ переброскахъ массъ съ мѣста на мѣсто, ни на какихъ украинскихъ мовахъ они говорить не могутъ технически... Въ Дагестанѣ было сдѣлано еще остроумнѣе: было установлено восемь оффиціальныхъ государственныхъ языковъ — пришлось ликвидировать ихъ всѣ: желѣзныя дороги не могли работать: всегда найдется патріотъ волостного масштаба, который, на основаніи закона о восьми государственныхъ языкахъ, начнетъ лопотать такое, что никто ужъ не пойметъ... Итакъ, при отсутствіи національнаго подавленія и, слѣдовательно, при отсутствіи ущемленныхъ національныхъ самолюбій — получило преобладаніе чисто техническое соображеніе о томъ, что безъ русскаго языка все равно не обойтись. И украинскій бетонщикъ, который вчера укладывалъ днѣпровскую плотину, сегодня переброшенъ на Волгу, а на завтра мечтаетъ попасть въ московскій вузъ, ни на какіе соблазны украинизаціи не пойдетъ. Основная база всякихъ самостійныхъ теченій — это сравнительно тонкая прослойка полуинтеллигенціи, да и ту прослойку большевизмъ разгромилъ... Программы, которыя "дѣлятъ Русь по картѣ указательнымъ перстомъ", обречены на провалъ — конечно, поскольку это касается внутреннихъ процессовъ русской жизни...
За справками политическаго характера ко мнѣ особенно часто приходилъ товарищъ Черновъ[14], бывшій комсомолецъ и бывшій студентъ, прошедшій своими боками Бобрики, Магнитострой и Бѣломорско-Балтійскій каналъ: первые два — въ качествѣ "энтузіаста пятилѣтки", третій — въ качествѣ каторжника ББК. Это былъ бѣлобрысый, сѣроглазый парень, лѣтъ 22-хъ, 23-хъ, медвѣжьяго сложенія, которое и позволило ему выбраться изъ всѣхъ этихъ энтузіазмомъ живьемъ. По нѣкоторымъ, весьма косвеннымъ, моимъ предположеніямъ это именно онъ сбросилъ ГПУ-ского троцкиста въ вичкинскіе водопады, впрочемъ, объ этомъ я его, конечно, не спрашивалъ.
Въ своихъ скитаніяхъ онъ выработалъ изумительное умѣнье добывать себѣ пищу изъ всѣхъ мыслимыхъ и немыслимыхъ источниковъ — приготовлять для ѣды сосновую заболонь, выпаривать весенній березовый сокъ, просто удить рыбу. Наблюдая тщетныя мои попытки приноровиться къ уженью форели, онъ предложилъ мнѣ свои услуги въ качествѣ наставника. Я досталъ ему разовый пропускъ, мы взяли удочки и пошли подальше, вверхъ по рѣчкѣ: на территоріи Вички могли удить рыбу всѣ, для выхода подальше — нуженъ былъ спеціальный пропускъ.
Моя система уженья была подвергнута уничтожающей критикѣ, удочка была переконструирована, но съ новой системой и удочкой не вышло ровно ничего. Черновъ выудилъ штукъ двадцать, я — не то одну, не то двѣ. Устроили привалъ, разложили костеръ и стали на палочкахъ жарить Черновскую добычу. Жарили и разговаривали, сначала, конечно, на обычныя лагерныя темы: какія статьи, какой срокъ. Черновъ получилъ десять лѣтъ по все той же статьѣ о террорѣ: былъ убитъ секретарь цеховой комячейки и какой-то сексотъ. Троихъ по этому дѣлу разстрѣляли, восемь послали въ концлагерь, но фактически убійца такъ и остался невыясненнымъ.
— Кто убилъ, конечно, неизвѣстно, — говорилъ Черновъ. — Можетъ, я, а можетъ, и не я. Темное дѣло.
Я сказалъ, что въ такихъ случаяхъ убійцѣ лучше бы сознаваться: одинъ бы онъ и пропалъ.
— Это нѣтъ. Ужъ уговоры такіе есть. Дѣло въ томъ, что, если не сознается никто, ну, кое-кого размѣняютъ, а организація останется. А если начать сознаваться, тутъ ужъ совсѣмъ пропащее дѣло.
— А какая организація?
— Союзъ молодежи — извѣстно какая, другихъ, пожалуй, и нѣтъ.
— Ну, положимъ есть и другія.
Черновъ пожалъ плечами.
— Какія тамъ другія, по полтора человѣка. Троцкисты, рабочая оппозиція... Недоумки...
— Почему недоумки?
