— А, видите, какъ считаемъ мы, молодежь: нужно давать отбой отъ всей совѣтской системы. По всему фронту. Для насъ ясно, что не выходитъ абсолютно ни хрѣна. Что ужъ тутъ латать, да подмазывать — все это нужно сковыривать ко всѣмъ чертямъ, чтобы и совѣтскимъ духомъ не пахло... Все это нужно говорить прямо — карьеристы. И у тѣхъ, и у тѣхъ въ принципѣ — та же партійная, коммунистическая организація. Только если Троцкій, скажемъ, сядетъ на сталинское мѣсто, какой-нибудь тамъ Ивановъ сядетъ на мѣсто Молотова или въ этомъ родѣ. Троцкизмъ и рабочая оппозиція и группа рабочей правды, — всѣ они галдятъ про партійную демократію: на кой чортъ намъ партійная демократія — намъ нужна просто демократія... Кто за ними пойдетъ? Вотъ не сдѣлалъ себѣ карьеры при сталинской партіи, думаетъ, что сдѣлаетъ ее при троцкистской. Авантюра. Почему авантюра? А какъ вы думаете, что, если имъ удастся сковырнуть Сталина, такъ кто ихъ пуститъ на сталинское мѣсто. У Сталина мѣсто насиженное, вездѣ своя брашка, такой другой организаціи не скоро сколотить. Вы думате, имъ дадутъ время сколачивать эту организацію? Держи карманъ шире.
Я спросилъ Чернова, насколько, по его мнѣнію, Хлѣбниковъ характеренъ для рабочей молодежи.
Черновъ подложилъ въ костеръ основательный сукъ, навалилъ сверху свѣжей хвои: "совсѣмъ комары одолѣли, вотъ сволочь".
— Хлѣбниковъ? — переспросилъ онъ. — Такъ какая же онъ рабочая молодежь? Тоже вродѣ Кореневскаго: у Хлѣбникова отецъ — большой коммунистъ, Хлѣбниковъ видитъ, что Сталинъ партію тащитъ въ болото, хочетъ устроить совѣтскій строй только, такъ сказать, пожиже — тѣхъ же щей да пожиже влей. Ну, да я знаю, онъ тоже противъ партійной диктатуры — разговоръ одинъ!.. Что теперь нужно? Нужно крестьянину свободную землю, рабочему свободный профсоюзъ. Все равно, если я токарь, такъ я заводомъ управлять не буду. Кто будетъ управлять? А чортъ съ нимъ, кто — лишь бы не партія. И при капиталистѣ — хуже не будетъ, теперь ужъ это всякій дуракъ понимаетъ. У насъ на Магнитку навезли нѣмецкихъ рабочихъ — изъ безработныхъ тамъ набирали... Елки зеленыя, — Черновъ даже приподнялся на локтѣ, — костюмчики, чемоданчики, граммофончики, отдѣльное снабженіе, а работаютъ, ей-Богу, хуже нашего: нашему такую кормежку — такъ онъ любого нѣмца обставитъ. Что, не обставитъ?
Я согласился, что обставитъ — дѣйствительно обставляли: въ данныхъ условіяхъ иностранные рабочіе работали въ среднемъ хуже русскихъ...
— Ну, мы отъ нихъ кое-что разузнали... Вотъ тебѣ и капитализмъ! Вотъ тебѣ и кризисъ! Такъ это — Германія, ѣсть тамъ нечего и фабричное производство некуда дѣвать. А у насъ?.. Да, хозяинъ нуженъ... Вы говорите, монархія? Что-жъ, и о монархіи можно поговорить, не думаю, что-бъ изъ этого что-нибудь вышло. Знаете, пока царь былъ Божьей милостью — было другое дѣло. А теперь на Божьей милости далеко не уѣдешь... Нѣтъ, я лично ничего противъ монархіи не имѣю, но все это сейчасъ совсѣмъ не актуально. Что актуально? А чтобы и у каждаго рабочаго, и у каждаго мужика по винтовочкѣ дома висѣло. Вотъ это конституція. А тамъ — монархія, президентъ ли — дѣло шестнадцатое. Стойте, кто-то тамъ хруститъ.
Изъ за кустовъ вышло два вохровца. Одинъ сталъ въ сторонкѣ, съ винтовкой на изготовку, другой мрачно подошелъ къ намъ.
— Документы, прошу.
Мы достали наши пропуска. На мой — вохровецъ такъ и не посмотрѣлъ: "ну, васъ-то мы и такъ знаемъ" — это было лестно и очень удобно. На пропускъ Чернова онъ взглянулъ тоже только мелькомъ.
— А на какого вамъ чорта пропуска спрашивать? — интимно-дружественнымъ тономъ спросилъ я. — Сами видите, сидятъ люди среди бѣлаго дня, рыбу жарятъ.
Вохровецъ посмотрѣлъ на меня раздраженно.
— А вы знаете, бываетъ такъ: вотъ сидитъ такой, вотъ не спрошу у него пропуска, а онъ: а ну, товарищъ вохровецъ, ваше удостовѣреніе. А почему вы у меня пропуска не спросили? — вотъ тебѣ и мѣсяцъ въ ШИЗО.
— Житье-то у васъ — тоже не такъ, чтобы очень, — сказалъ Черновъ.
— Отъ такого житья къ ... матери внизъ головой, вотъ что, — свирѣпо ляпнулъ вохровецъ. — Только тѣмъ и живемъ, что другъ друга караулимъ... Вотъ: оборвалъ накомарникъ объ сучья, другого не даютъ — рожа въ арбузъ распухла.
Лицо у вохровца было дѣйствительно опухшее, какъ отъ водянки.
Второй вохровецъ опустилъ свою винтовку и подошелъ къ костру:
— Треплешь ты языкомъ, чучело, охъ, и сядешь же...
— Знаю я, передъ кѣмъ трепать, передъ кѣмъ не трепать, народъ образованный. Можно посидѣть?
Вохровецъ забрался въ струю дыма отъ костра: хоть подкоптиться малость, совсѣмъ комарье заѣло — хуже революціи...
Второй вохровецъ посмотрѣлъ неодобрительно на своего товарища и тревожно — на насъ. Черновъ невесело усмѣхнулся...
— А вдругъ, значитъ, мы съ товарищемъ пойдемъ и заявимъ: ходилъ-де вотъ такой патруль и контръ-революціонные разговоры разводилъ.
— Никакихъ разговоровъ я не развожу, — сказалъ второй вохровецъ. — А что — не бываетъ такъ?
— Бываетъ, — согласился Черновъ. — Бываетъ.
