— Ну и хрѣнъ съ нимъ. Такъ жить — совсѣмъ отъ разговора отвыкнешь — только и будемъ коровами мычать. — Вохровецъ былъ изъѣденъ комарами, его руки распухли такъ же, какъ и его лицо, и настроеніе у него было крайне оппозиціонное.
— Оч-чень пріятно: ходишь какъ баранъ по лѣсу: опухши, не спамши, а вотъ товарищъ сидитъ и думаетъ, вотъ сволочи, тюремщики.
— Да, такъ оно и выходитъ, — сказалъ Черновъ.
— А я развѣ говорю, что не такъ? Конечно, такъ. Такъ оно и выходитъ: ты меня караулишь, а я тебя караулю. Тѣмъ и занимаемся. А пахать, извините, некому. Вотъ тебѣ и весь сказъ.
— Васъ за что посадили? — спросилъ я вохровца.
— За любопытство характера. Былъ въ красной арміи, спросилъ командира — какъ же это такъ: царство трудящихся, а нашу деревню — всю подъ метелку къ чертовой матери... Кто передохъ, кого такъ выселили. Такъ я спрашиваю — за какое царство трудящихся мы драться-то будемъ, товарищъ командиръ?
Второй вохровецъ аккуратно положилъ винтовку рядомъ съ собой и вороватымъ взглядомъ осмотрѣлъ прилегающіе кусты: нѣтъ ли тамъ кого...
— Вотъ и здѣсь договоришься ты, — еще разъ сказалъ онъ.
Первый вохровецъ презрительно посмотрѣлъ на него сквозь опухшія щелочки глазъ и не отвѣтилъ ничего. Тотъ уставился въ костеръ своими безцвѣтными глазами, какъ будто хотѣлъ что-то сказать, поперхнулся, потомъ какъ-то зябко поежился.
— Да, оно куда ни поверни... ни туды, ни сюды ...
— Вотъ то-то.
Помолчали. Вдругъ гдѣ-то въ полуверстѣ къ югу раздался выстрѣлъ, потомъ еще и еще. Оба вохровца вскочили, какъ встрепанные, сказалась военная натаска. Опухшее лицо перваго перекосилось озлобленной гримасой.
— Застукали когось-то... Тутъ только что оперативный патруль прошелъ, эти ужъ не спустятъ...
Вслѣдъ за выстрѣлами раздался тонкій сигнальный свистъ, потомъ еще нѣсколько выстрѣловъ.
— Охъ, ты, мать его... бѣжать надо, а то еще саботажъ пришьютъ...
Оба чина вооруженной охраны лагеря скрылись въ чащѣ.
— Прорвало парня, — сказалъ Черновъ. — Вотъ такъ и бываетъ: ходитъ, ходитъ человѣкъ, молчитъ, молчитъ, а потомъ ни съ того, ни съ сего и прорвется... У насъ, на Бобрикахъ, былъ такой парторгъ (партійный организаторъ) — оралъ, оралъ, слѣдилъ, слѣдилъ, а потомъ на общемъ собраніи цеха вылѣзъ на трибуну: простите, говоритъ, товарищи, всю жизнь обманомъ жилъ, карьеру я, сволочь дѣлалъ, проституткой жилъ... За наганъ — сколько тамъ пуль — въ президіумъ: двухъ ухлопалъ, одного ранилъ, а послѣднюю пулю себѣ въ ротъ. Прорвало. А какъ вы думаете, среди вотъ этихъ караульщиковъ — сколько нашихъ? Девяносто процентовъ! Вотъ говорилъ я вамъ, а вы не вѣрили.
— То-есть, чему это я не вѣрилъ?
— А вообще, видъ у васъ скептическій. Н-нѣтъ, въ Россіи — все готово. Не хватаетъ одного — сигнала. И тогда въ два дня — все къ чортовой матери. Какой сигналъ? — Да все равно какой. Хоть война, чортъ съ ней...
Стрѣльба загрохотала снова и стала приближаться къ намъ. Мы благоразумно отступили на Вичку.
Вся эта возня со спартакіадой и прочимъ не прерывала нашей связи съ кабинкой монтеровъ — это было единственное мѣсто, гдѣ мы чувствовали себя болѣе или менѣе дома среди хорошихъ, простыхъ русскихъ людей — простыхъ не въ смыслѣ простонародности. Просто не валяли люди никакого дурака, не лѣзли ни въ какіе активисты, не дѣлали никакихъ лагерныхъ карьеръ. Только здѣсь я хоть на часъ-другой могъ чувствовать себя какъ-будто я вовсе не въ лагерѣ, только здѣсь какъ-то отдыхала душа.
Какъ-то вечеромъ, возвращаясь съ Вички, я завернулъ въ кабинку. У ея дверей на какомъ-то самодѣльномъ верстакѣ Мухинъ что-то долбилъ стамеской:
— Промфинпланъ выполняете? — пошутилъ я и протянулъ Мухину руку.
Мухинъ оторвался отъ тисковъ, какъ-то странно, бокомъ, посмотрѣлъ на меня — взглядъ его былъ суровъ и печаленъ — вытеръ руку о штаны и снова взялся за стамеску.
— Простите, рука грязная, — сказалъ онъ.
Я нѣсколько растерянно опустилъ свою руку. Мухинъ продолжалъ ковыряться со своей стамеской, не глядя на меня и не говоря ни слова. Было ясно, что Мухинъ руки мнѣ подавать не хочетъ... Я стоялъ столбомъ, съ ощущеніемъ незаслуженной обиды и неожиданной растерянности.
— Вы никакъ дуетесь на меня? — не очень удачно спросилъ я...
Мухинъ продолжалъ долбить своей стамеской, только стамеска какъ-то нелѣпо скользила по зажатой въ тиски какой-то гайкѣ.
— Что тутъ дуться, — помолчавъ, сказалъ онъ, — а рука у меня дѣйствительно въ маслѣ. Зачѣмъ вамъ моя рука — у васъ и другія руки есть.
— Какія руки? — не сообразилъ я.
Мухинъ поднялъ на меня тяжелый взглядъ.
— Да ужъ извѣстно, какія.
Я понялъ. Что я могъ сказать и какъ я могъ объяснить? Я повернулся и пошелъ въ баракъ. Юра сидѣлъ на завалинкѣ у барака, обхвативъ руками колѣни и глядя куда-то вдаль. Рядомъ лежала раскрытая книга.
— Въ кабинку заходилъ? — спросилъ Юра.
— Заходилъ.
— Ну?
— И ты заходилъ?
— Заходилъ.
— Ну?
Юра помолчалъ и потомъ пожалъ плечами.
