Пиголица зашелъ ко мнѣ въ баракъ, какъ-то путано поблагодарилъ и исчезъ. Кабинка, конечно, понимала, что человѣкъ, который началъ дѣлать столь головокружительную карьеру, можетъ сбросить со своего стола кость благотворительности, но отъ этого сущность его карьеры не мѣняется. Своей руки кабинка намъ все-таки не протянула.
...Возвращаясь вечеромъ къ себѣ въ баракъ, застаю у барака Акульшина. Онъ какъ-то исхудалъ, обросъ грязно-рыжей щетиной и видъ имѣлъ еще болѣе угрюмый, чѣмъ обыкновенно.
— А я васъ поджидаю... Начальникъ третьяго лагпункта требуетъ, чтобы вы сейчасъ зашли.
Начальникъ третьяго лагпункта ничего отъ меня требовать не могъ. Я собрался было въ этомъ тонѣ и отвѣтить Акульшину, но, посмотрѣвъ на него, увидалъ, что дѣло тутъ не въ начальникѣ третьяго лагпункта.
— Ну что-жъ, пойдемъ.
Молча пошли. Вышли съ территоріи лагпункта. На берегу Кумсы валялись сотни выкинутыхъ на берегъ бревенъ. Акульшинъ внимательно и исподлобья осмотрѣлся вокругъ.
— Давайте присядемъ.
Присѣли.
— Я это насчетъ начальника лагпункта только такъ, для людей сказалъ.
— Понимаю...
— Тутъ дѣло такое... — Акульшинъ вынулъ кисетъ, — сворачивайте.
Начали сворачивать. Чугунные пальцы Акульшина слегка дрожали.
— Я къ вамъ, товарищъ Солоневичъ, прямо — панъ или пропалъ. Былъ у Мухина. Мухинъ говоритъ — ссучился[15] твой Солоневичъ, съ Подмоклымъ пьянствуетъ, у Успенскаго сидитъ... Н-да... — Акульшинъ посмотрѣлъ на меня упорнымъ, тяжелымъ и въ то же время какимъ-то отчаяннымъ взглядомъ.
— Ну, и что? — спросилъ я.
— Я говорю — непохоже. Мухинъ говоритъ, что непохоже? Сами видали... А я говорю, вотъ насчетъ побѣгу я Солоневичу разсказалъ. Ну, говоритъ, и дуракъ. Это, говорю, какъ сказать, Солоневичъ меня разнымъ пріемамъ обучилъ. Середа говоритъ, что тутъ чортъ его разберетъ — такіе люди, они съ подходцемъ дѣйствуютъ, сразу не раскусишь...
Я пожалъ плечами и помолчалъ. Помолчалъ и Акульшинъ. Потомъ, точно рѣшившись — какъ головой въ воду — прерывающимся глухимъ голосомъ:
— Ну, такъ я прямо — панъ или пропалъ. Мнѣ смываться надо. Вродѣ, какъ сегодня, а то перебрасываютъ на Тулому. Завтра утромъ — отправка.
— Смываться на Алтай? — спросилъ я
— На Алтай, къ семьѣ... Ежели Господь поможетъ... Да вотъ... Мнѣ бы вкругъ озера обойти, съ сѣвера... На Повѣнецъ — сейчасъ не пройти, ну, на Петрозаводскъ и говорить нечего... Ежели бы мнѣ... — голосъ Акульшина прервался, словно передъ какой-то совсѣмъ безнадежной попыткой. — Ежели бы мнѣ бумажку какую на Повѣнецъ. Безъ бумажки не пройти...
Акульшинъ замолчалъ и посмотрѣлъ на меня суровымъ взглядомъ, за которымъ была скрытая мольба. Я посмотрѣлъ на Акульшина. Странная получалась игра. Если я дамъ бумажку (бумажку я могъ достать, и Акульшинъ объ этомъ или зналъ, или догадывался) и если кто-то изъ насъ сексотъ, то другой — кто не сексотъ — пропадетъ. Такъ мы сидѣли и смотрѣли другъ другу въ глаза. Конечно, проще было бы сказать: всей душой радъ бы, да какъ ее, бумажку-то, достанешь?.. Потомъ я сообразилъ, что третьей части сейчасъ нѣтъ никакого смысла подводить меня никакими сексотами: подвести меня, значитъ, сорвать спартакіаду. Если даже у третьей части и есть противъ меня какіе-нибудь порочащіе мою совѣтскую невинность матеріалы, она ихъ предъявитъ только послѣ спартакіады, а если спартакіада будетъ проведена хорошо, то не предъявитъ никогда — не будетъ смысла.
Я пошелъ въ административную часть и выписалъ тамъ командировку на имя Юры — срокомъ на одинъ день для доставки въ Повѣнецъ спортивнаго инвентаря. Завтра Юра заявитъ, что у него эта бумажка пропала и что инвентарь былъ отправленъ съ оказіей — онъ на всякій случай и былъ отправленъ. Акульшинъ остался сидѣть на бревнахъ, согнувъ свои квадратныя плечи и, вѣроятно, представляя себѣ и предстоящія ему тысячи верстъ по доуральской и зауральской тайгѣ, и возможность того, что я вернусь не съ "бумажкой", а просто съ оперативниками. Но безъ бумажки въ эти недѣли пройти дѣйствительно было нельзя. Сѣвернѣе Повѣнца выгружали новые тысячи "вольно ссыльныхъ" крестьянъ и, вѣроятно, въ виду этого районъ былъ оцѣпленъ "маневрами" ГПУ-скихъ частей...
Командировку мнѣ выписали безъ всякихъ разговоровъ — лагпунктовское начальство было уже вышколено. Я вернулся на берегъ рѣки, къ бревнамъ. Акульшинъ сидѣлъ, все такъ же понуривъ голову и уставившись глазами въ землю. Онъ молча взялъ у меня изъ рукъ бумажку. Я объяснилъ ему, какъ съ ней нужно дѣйствовать и что нужно говорить.
— А на автобусъ до Повѣнца деньги у васъ есть?
— Это есть. Спасибо. Жизни нѣту — вотъ какое дѣло. Нѣту жизни, да и все тутъ... Ну, скажемъ, дойду. А тамъ? Сиди, какъ въ норѣ барсукъ, пока не загрызутъ... Такое, можно сказать, обстоятельство кругомъ... А земли кругомъ... Можно сказать — близокъ локоть, да нечего лопать...
Я сѣлъ на бревно противъ Акульшина. Закурили.
— А насчетъ вашей бумажки — не бойтесь. Ежели что — зубами вырву, не жевавши, проглочу... А вамъ бы — тоже смываться.
— Мнѣ некуда. Вамъ еще туда-сюда — нырнули въ тайгу. А я что тамъ буду дѣлать? Да и не доберусь...
