— Да, выходитъ такъ... Иногда образованному лучше, а иногда образованному-то и совсѣмъ плохо.
Тяжело было на душѣ. Я поднялся. Поднялся и Акульшинъ.
— Ну, ежели что — давай вамъ Богъ, товарищъ Солоневичъ, давай вамъ Богъ.
Пожали другъ другу руки. Акульшинъ повернулся и, не оглядываясь, ушелъ. Его понурая голова мелькала надъ завалами бревенъ и потомъ исчезла. У меня какъ-то сжалось сердце _ вотъ ушелъ Акульшинъ не то на свободу, не то на тотъ свѣтъ. Черезъ мѣсяцъ такъ и мы съ Юрой пойдемъ...
Въ послѣдній мѣсяцъ передъ побѣгомъ жизнь сложилась по всѣмъ правиламъ детективнаго романа, написаннаго на уровнѣ самой современной техники этого искусства. Убійство "троцкиста" на Вичкѣ, побѣгъ Акульшина и разслѣдованіе по поводу этого побѣга, раскрытіе "панамы" на моемъ вичкинскомъ курортѣ, первыя точныя извѣстія о Борисѣ, подкопъ, который Гольманъ неудачно пытался подвести подъ мой блатъ у Успенскаго, и многое другое — все это спуталось въ такой нелѣпый комокъ, что разсказать о немъ болѣе или менѣе связно — моей литературной техники не хватитъ. Чтобы провѣтриться, посмотрѣть на лагерь вообще, я поѣхалъ въ командировку на сѣверъ; объ этой поѣздки — позже. Поѣздку не кончилъ, главнымъ образомъ отъ того отвращенія, которое вызвало во мнѣ впечатлѣніе лагеря, настоящаго лагеря, не Медвѣжьей Горы съ Успенскими, Корзунами и "блатомъ", а лагеря по всѣмъ правиламъ соціалистическаго искусства... Когда пріѣхалъ — потянуло въ кабинку, но въ кабинку хода уже не было.
Какъ-то разъ по дорогѣ на Вичку я увидѣлъ Ленчика, куда-то суетливо бѣжавшаго съ какими-то молотками, ключами и прочими приспособленіями своего монтерскаго ремесла. Было непріятно встрѣчаться — я свернулъ было въ сторонку, въ переулокъ между сараями. Ленчикъ догналъ меня.
— Товарищъ Солоневичъ, — сказалъ онъ просительнымъ тономъ, — заглянули бы вы къ намъ въ кабинку, разговоръ есть.
— А какой разговоръ? — пожалъ я плечами.
Ленчикъ лѣвой рукой взялъ меня за пуговицу и быстро заговорилъ. Правая рука жестикулировала французскимъ ключомъ.
— Ужъ вы, товарищъ Солоневичъ, не серчайте, всѣ тутъ какъ пауки живемъ... Кому повѣришь? Вотъ, думали, хорошъ человѣкъ подобрался, потомъ смотримъ, съ Подмоклымъ. Развѣ разберешь, вотъ, думаемъ, такъ подъѣхалъ, а думали — свой братъ, ну, конечно же, сами понимаете — обидно стало, прямо такъ обидно, хорошія слова говорилъ человѣкъ, а тутъ, на — съ третьей частью... Я Мухину и говорю, что ты такъ сразу, съ плеча, можетъ, у человѣка какой свой расчетъ есть, а мы этого расчету не знаемъ... А Мухинъ, ну, тоже надо понять — семья у него тамъ въ Питерѣ была, теперь вотъ, какъ вы сказали, въ Туркестанъ выѣхавши, но ежели, напримѣръ вы — да въ третьей части, такъ какъ у него съ семьей будетъ? Такъ я, конечно, понимаю, ну, а Мухину-то какъ за сердце схватило...
— Вы сами бы, Ленчикъ, подумали — да если бы я и въ третьей части былъ, какой мнѣ расчетъ подводить Мухинскую семью...
— Вотъ, опять же, то-то и я говорю — какой вамъ расчетъ?.. И потомъ же — какой вамъ расчетъ былъ въ кабинкѣ? Ну, знаете, люди теперь живутъ наершившись... Ну, потомъ пришелъ Акульшинъ: прощайте говоритъ, ребята, ежели не поймаютъ меня, такъ, значитъ, Солоневичей вы зря забидѣли. Ну, больше говорить не сталъ, ушелъ, потомъ розыскъ на него былъ — не поймали...
— Навѣрно — не поймали.
— Не поймали — ужъ мы спрашивали кого надо... Ушелъ...
Я только въ этотъ моментъ сообразилъ, что гдѣ-то очень глубоко въ подсознаніи была у меня суевѣрная мысль: если Акульшинъ уйдетъ — уйдемъ и мы. Сейчасъ изъ подсознанія эта мысль вырвалась наружу какимъ-то весеннимъ потокомъ. Стало такъ весело и такъ хорошо...
Ленчикъ продолжалъ держать меня за пуговицу.
— Такъ ужъ вы прихватывайте Юрочку и прилазьте. Эхъ, по такому случаю — мы ужъ проголосовали — насъ, значитъ, будетъ шестеро — двѣ литровочки — чортъ съ нимъ, кутить, такъ кутить. А? Придете?
— Приду. Только литровочки-то эти я принесу.
— Э, нѣтъ, уже проголосовано, единогласно...
— Ну, ладно, Ленчикъ, — а закуска-то ужъ моя.
— И закуска будетъ. Эхъ, вотъ выпьемъ по хорошему для примиренія, значитъ... Во!
Ленчикъ оставилъ въ покоѣ мою пуговицу и изобразилъ жестомъ "на большой палецъ".
Промфинпланъ былъ перевыполненъ. Я принесъ въ кабинку двѣ литровки и закуску — невиданную и неслыханную — и, грѣшный человѣкъ, спертую на моемъ вичкинскомъ курортѣ... Впрочемъ — не очень даже спертую, потому что мы съ Юрой не каждый день пользовались нашимъ правомъ курортнаго пропитанія.
Мухинъ встрѣтилъ меня молчаливо и торжественно: пожалъ руку и сказалъ только: "ну, ужъ — не обезсудьте". Ленчикъ суетливо хлопоталъ вокругъ стола, Середа подсмѣивался въ усы, а Пиголица и Юра — просто были очень довольны.
Середа внимательнымъ окомъ осмотрѣлъ мои приношенія: тамъ была ветчина, масло, вареныя яйца и шесть жареныхъ свиныхъ котлетъ: о способѣ ихъ благопріобрѣтенія кабинка уже была информирована. Поэтому Середа только развелъ руками и сказалъ:
— А еще говорятъ, что въ Совѣтской Россіи ѣсть нечего, а тутъ — прямо какъ при старомъ режимѣ...
