— Тутъ, птичка моя Пиголица, такое дѣло, — затараторилъ Ленчикъ, — русскій мужикъ — онъ, извѣстное дѣло, заднимъ умомъ крѣпокъ: пока по шеѣ не вдарятъ — не перекрестится. А когда вдарятъ, перекрестится — такъ только зубы держи... Скажемъ, при Петрѣ набили морду подъ Нарвой, перекрестился — и крышка шведамъ. Опять же при Наполеонѣ... Теперь, конечно, тоже набьютъ, никуда не дѣнешься...
— Такъ, что и ты-то морду бить будешь?
— А ты въ красную армію пойдешь?
— И пойду.
Мухинъ тяжело хлопнулъ кулакомъ по столу.
— Сукинъ ты сынъ, за кого ты пойдешь? За лагери? За то, что-бъ дѣти твои въ безпризорникахъ бѣгали? За ГПУ, сволочь, пойдешь? Я тебѣ, сукиному сыну, самъ первый голову проломаю... — лицо Мухина перекосилось, онъ оперся руками о край стола и приподнялся. Запахло скандаломъ.
— Послушайте, товарищи, кажется, рѣчь шла о русской исторіи — давайте перейдемъ къ порядку дня, — вмѣшался я.
Но Пиголица не возразилъ ничего. Мухинъ былъ чѣмъ-то вродѣ его пріемнаго отца, и нѣкоторый решпектъ къ нему Пиголица чувствовалъ. Пиголица выпилъ свою стопку и что-то пробормоталъ Юрѣ вродѣ: "ну, ужъ тамъ насчетъ головы — еще посмотримъ"...
Середа поднялъ брови:
— Охъ, и умный же ты, Сашка, такихъ умныхъ немного уже осталось... Вотъ поживешь еще съ годикъ въ лагерѣ...
— Такъ вы хотите слушать или не хотите? — снова вмѣшался я.
Перешли къ русской исторіи. Для всѣхъ моихъ слушателей, кромѣ Юры, это былъ новый міръ. Какъ ни были бездарны и тенденціозны Иловайскіе стараго времени — у нихъ были хоть факты. У Иловайскихъ совѣтскаго производства нѣтъ вообще ничего: ни фактовъ, ни самой элементарной добросовѣстности. По этимъ Иловайскимъ до ленинская Россія представлялась какой-то сплошной помойкой, ея дѣятели — сплошными идіотами и пьяницами, ея исторія — сплошной цѣпью пораженій, позора. Объ основномъ стержнѣ ея исторіи, о тысячелѣтней борьбѣ со степью, о разгромѣ этой степи ничего не слыхалъ не только Пиголица, но даже и Ленчикъ. Отъ хозаръ, половцевъ, печенѣговъ, татаръ, отъ полоняничной дани, которую платила крымскому хану еще Россія Екатерины Второй до постепеннаго и послѣдовательнаго разгрома Россіей величайшихъ военныхъ могуществъ міра: татаръ, турокъ, шведовъ, Наполеона; отъ удѣльныхъ князей, правившихъ по ханскимъ полномочіямъ, до гигантской имперіи, которою вчера правили цари, а сегодня правитъ Сталинъ, — весь этотъ путь былъ моимъ слушателямъ неизвѣстенъ совершенно.
— Вотъ мать ихъ, — сказалъ Середа, — читалъ, читалъ, а объ этомъ, какъ это на самомъ дѣлѣ, слышу первый разъ.
Фраза Александра Третьяго: "когда русскій царь удитъ рыбу — Европа можетъ подождать" — привела Пиголицу въ восторженное настроеніе.
— Въ самомъ дѣлѣ? Такъ и сказалъ? Вотъ сукинъ сынъ! Смотри ты... А?
— Про этого Александра, — вставилъ Середа, — пишутъ, пьяница былъ.
— У Горькаго о немъ хорошо сказано — какимъ-то мастеровымъ: "вотъ это былъ царь — зналъ свое ремесло"... — сказалъ Юра. — Звѣздъ съ неба не хваталъ, а ремесло свое зналъ...
— Всякое ремесло знать надо, — вѣско сказалъ Мухинъ, — вотъ понаставили "правящій классъ" — а онъ ни уха, ни рыла...
Я не согласился съ Мухинымъ: эти свое ремесло знаютъ почище, чѣмъ Александръ Третій зналъ свое — только ремесло у нихъ разбойное. "Ну, а возьмите вы Успенскаго — необразованный же человѣкъ". Я и съ этимъ не согласился: очень умный человѣкъ Успенскій и свое ремесло знаетъ, "иначе мы бы съ вами, товарищъ Мухинъ, въ лагерѣ не сидѣли"...
— А главное — такъ что же дальше? — скорбно спросилъ Середа.
— Э, какъ-нибудь выберемся, — оптимистически сказалъ Ленчикъ.
— Внуки — тѣ, можетъ, выберутся, — мрачно замѣтилъ Мухинъ. — А намъ — уже не видать...
— Знаете, Алексѣй Толстой писалъ о томъ моментѣ, когда Москва была занята французами: "Казалось, что ужъ ниже нельзя сидѣть въ дырѣ — анъ, глядь — ужъ мы въ Парижѣ". Думаю — выберемся и мы.
— Вотъ я и говорю. Вы смотрите, — Ленчикъ протянулъ руку надъ столомъ и сталъ отсчитывать по пальцамъ: — первое дѣло: раньше всякій думалъ — моя хата съ краю, намъ до государства ни котораго дѣла нѣту, теперь Пиголица и тотъ — ну, не буду, не буду, я о тебѣ только такъ, для примѣра — теперь каждый понимаетъ: ежели государство есть — держаться за него надо: хоть плохое — а держись.
— Такъ вѣдь и теперь у насъ государство есть, — прервалъ его Юра.
