И я сдаюсь. И вмѣсто того, чтобы удрать изъ этой дыры на слѣдующее же утро — до встрѣчи съ товарищемъ Видеманомъ, я даю завклубу обѣщаніе остаться здѣсь на недѣлю, проклинаю себя за слабодушіе и чувствую, что завтра я съ Видеманомъ буду дискуссировать насчетъ колоніи вообще...
___
Завклубъ подзываетъ къ себѣ двухъ ребятишекъ:
— А ну-ка, шпана, набейте товарищу инструктору тюфякъ и достаньте въ каптеркѣ одѣяло. Живо.
— Дяденька, а махорки дашь?
— Дастъ, дастъ. Ну, шпанята, живо.
"Шпанята" исчезаютъ, сверкая по камнямъ босыми пятками.
— Это мой культактивъ. Хоть книгъ, по крайней мѣрѣ, не воруютъ.
— А зачѣмъ имъ книги?
— Какъ зачѣмъ? Махорку крутить, карты фабриковать, подложные документы... Червонцы, сволочи, дѣлаютъ, не то, что карты, — не безъ нѣкоторой гордости разъяснилъ завклубъ. — Замѣчательно талантливые ребята попадаются. Я кое съ кѣмъ рисованіемъ занимаюсь, я вамъ ихъ рисунки покажу. Да вотъ только бумаги нѣтъ...
— А вы на камняхъ выдалбливайте, — съиронизировалъ я, — самая, такъ сказать, современная техника...
Завклубъ не замѣтилъ моей ироніи.
— Да, и на камняхъ, черти, выдалбливаютъ, только больше порнографію... Но, та-алантливая публика есть...
— А какъ вы думаете, изъ ребятъ, попавшихъ на безпризорную дорожку, какой процентъ выживаетъ?
— Ну, этого не знаю. Процентовъ двадцать должно быть остается.
Въ двадцати процентахъ я усумнился... "Шпана" принесла набитый соломой мѣшокъ и ждетъ обѣщаннаго гонорара. Я отсыпаю имъ махорку въ подставленную бумажку, и рука завклуба скорбно протягивается къ этой бумажкѣ.
— Ну, а это что?
— Дяденька, ей-Богу, дяденька, это не мы... Мы это нашли.
Завклубъ разворачиваетъ конфискованную бумажку — это свѣжевырванный листъ изъ какой-то книги.
— Ну, такъ и есть, — печально констатируетъ завклубъ, — это изъ ленинскаго пятитомника... Ну, и какъ же вамъ, ребята не стыдно?..
Завклубъ читаетъ длинную нотацію. Ребята молніеносно осваиваются съ положеніемъ: одинъ покорно выслушиваетъ нотацію, второй за его спиной крутить собачью ножку изъ другого листа... Завклубъ безнадежно машетъ рукой, и "активъ" исчезаетъ...
___
Я приспосабливаюсь на ночлегъ въ огромной, совершенно пустой комнатѣ, у окна. Въ окно видны: разстилающееся внизу болотце, подернутое туманными испареніями, за болотцемъ — свинцовая лента канала, дальше — лѣсъ, лѣсъ и лѣсъ. Бѣлая приполярная ночь унылымъ, матовымъ свѣтомъ освѣщаетъ этотъ безрадостный пейзажъ.
Я разстилаю свой тюфякъ, кладу подъ него всѣ свои вещи — такъ посовѣтовалъ завклубъ, иначе сопрутъ — укладываюсь, вооружаюсь найденнымъ въ библіотекѣ томикомъ Бальзака и собираюсь предаться сладкому "фарніенте". Хорошо все-таки побыть одному...
Но ночная тишина длится недолго. Откуда-то изъ бараковъ доносится душераздирающій крикъ, потомъ ругань, потомъ обрывается, словно кому-то заткнули глотку тряпкой. Потомъ гдѣ-то за каналомъ раздаются пять шесть ружейныхъ выстрѣловъ — это, вѣроятно, каналохрана стрѣляетъ по какому-нибудь заблудшему бѣглецу. Опять тихо. И снова тишину прорѣзаютъ выстрѣлы, на этотъ разъ совсѣмъ близко. Потомъ чей-то нечеловѣческій, предсмертный вопль, потомъ опять выстрѣлъ...
Бальзакъ въ голову не лѣзетъ...
Солнечное утро какъ-то скрашиваетъ всю безотрадность этой затерянной въ болотахъ каменной гряды, угрюмость сѣрыхъ бараковъ, блѣдность и истасканность голодныхъ ребячьихъ лицъ...
Въ качествѣ чичероне ко мнѣ приставленъ малый лѣтъ тридцати пяти, со странной фамиліей Ченикалъ, сухой, подвижной, жилистый, съ какими-то волчьими ухватками — одинъ изъ старшихъ воспитателей колоніи. Былъ когда-то какимъ-то краснымъ партизанскимъ командиромъ, потомъ служилъ въ войскахъ ГПУ, потомъ — гдѣ-то въ милиціи и попалъ сюда на пять лѣтъ "за превышеніе властей", какъ онъ выражался. Въ чемъ именно "превысилъ" онъ эти власти, я такъ и не узналъ — вѣроятно, какое-нибудь безсудное убійство. Сейчасъ онъ — начальникъ самоохраны.
"Самоохрана" — это человѣкъ триста ребятъ, спеціально подобранныхъ и натасканныхъ для роли мѣстной полиціи или, точнѣе, мѣстнаго ГПУ. Они живутъ въ лучшемъ баракѣ, получаютъ лучшее питаніе, на рукавахъ и на груди у нихъ понашиты красныя звѣзды. Они занимаются сыскомъ, облавами, обысками, арестами, несутъ при Вохрѣ вспомогательную службу по охранѣ лагеря. Остальная ребячья масса ненавидитъ ихъ лютой ненавистью. По лагерю они ходятъ только патрулями — чуть отобьется кто-нибудь, ему сейчасъ же или голову камнемъ проломаютъ, или ножомъ кишки выпустятъ. Недѣли двѣ тому назадъ одинъ изъ самоохранниковъ Ченикала исчезъ, и его нашли повѣшеннымъ. Убійцъ такъ и не доискались. Отрядъ Ченикала, взятый въ цѣломъ, теряетъ такимъ образомъ пять-шесть человѣкъ въ мѣсяцъ.
Обходимъ бараки — тѣсные, грязные, вшивые. Колонія была расчитана на двѣ тысячи — сейчасъ уже больше четырехъ тысячъ, а лениградское ГПУ все шлетъ и шлетъ новыя "подкрѣпленія". Сегодня ждутъ новую партію, человѣкъ въ 250. Ченикалъ озабоченъ вопросомъ, куда ихъ дѣть. Нары въ баракахъ — въ два этажа. Придется надстроить третій — тогда въ баракахъ окончательно нечѣмъ будетъ дышать.
