Я чувствую, что эту тему лучше бы до поры до времени оставить въ сторонѣ — очень ужъ широкая тема. На "гадовъ" не хочетъ работать и рабочій, не хотятъ и безпризорники... Я вспомнилъ исторію со своими спортпарками, вспомнилъ сообщеніе Радецкаго о ихъ дальнѣйшей судьбѣ — и даже нѣсколько удивился: въ сущности, вотъ съ этой безпризорной площадкой повторяется совершенно та же схема: я дѣйствую, какъ нѣсколько, скажемъ, идеалистически настроенный спецъ — никто же меня не тянулъ браться за эту площадку, развѣ что завклубъ; я, значитъ, буду планировать и, такъ сказать, организовывать, безпризорники будутъ строить — а играть будутъ самоохрана и Вохръ... И въ самомъ дѣлѣ — стоило ли огородъ городить?.. Я переношу вопросъ въ нѣсколько иную плоскость:
— Такъ вамъ же веселѣе пойти поковыряться здѣсь въ лѣсу, чѣмъ торчать въ баракахъ.
Мои собесѣдники оказываются гораздо сообразительнѣе, чѣмъ могъ предполагать.
— Объ этомъ и разговору нѣтъ, въ баракахъ съ тоски къ ... матери подохнуть можно, а еще зимой — такъ ну его... Намъ расчетъ такой, чтобы строить ее все лѣто — все лѣто будутъ водить...
___
Безпризорники всѣхъ безконечныхъ совѣтскихъ соціалистическихъ, федеративныхъ, автономныхъ и прочихъ республикъ говорятъ на одномъ и томъ же блатномъ жаргонѣ и съ однимъ и тѣмъ же одесскимъ акцентомъ. По степени выработанности этого жаргона и акцента можно до нѣкоторой степени судить о длительности безпризорнаго стажа даннаго мальчишки. Кое-кто изъ моихъ собесѣдниковъ еще не утерялъ своего основного акцента. Я спрашиваю одного изъ нихъ, когда это онъ попалъ въ безпризорники. Оказывается, съ осени прошлаго года, здѣсь — съ весны нынѣшняго — тысячу девятьсотъ тридцать четвертаго... Такихъ — призыва этого года — въ моей группѣ набирается пять человѣкъ — въ группѣ его человѣкъ сорокъ... Еще одно открытіе...
Мальчишка со стажемъ этого года — явственно крестьянскій мальчишка съ ясно выраженнымъ вологодскимъ акцентомъ, лѣтъ этакъ 13-14-ти.
— А ты-то какъ попалъ?
Мальчишка разсказываетъ: отецъ былъ колхозникомъ, попался на кражѣ колхозной картошки, получилъ десять лѣтъ. Мать померла съ голоду. "А въ деревнѣ-то пусто стало — все одно, какъ въ лѣсу... повысылали. Младшій братъ давно болѣлъ глазами и ослѣпъ". Разсказчикъ забралъ своего братишку и отправился въ Питеръ, гдѣ у него служила какая-то тетка. "Гдѣ служила?" — "Извѣстно гдѣ — на заводѣ". "А на какомъ?" — "Ну, просто на заводѣ"...
Словомъ — тетка Ксюшка, а фамилію забылъ — вродѣ чеховскаго адреса: "на деревню, дѣдушкѣ". Кое-какъ добрались до Питера, который оказался нѣсколько не похожъ на все то, что лѣсной крестьянскій мальчишка видалъ на своемъ вѣку. Братъ гдѣ-то затерялся въ вокзальной сутолокѣ, а парнишку сцапало ГПУ.
— А, небось, слямзилъ тоже? — скептически прерываетъ кто-то изъ ребятъ.
— Н-не, не успѣлъ... Неумѣлый былъ.
Теперь-то онъ научится...
Второй — призыва этого года — сынъ московскаго рабочаго. Рабочаго съ семьей перебрасывали на Магнитку. Мальчишка — тоже лѣтъ 12—13-ти — не то отсталъ отъ поѣзда, побѣжавъ за кипяткомъ, не то, набравъ кипятку, попалъ не въ тотъ поѣздъ — толкомъ онъ разсказать объ этомъ не могъ. Ну, и тутъ завертѣлось. Мотался по какимъ-то станціямъ, разыскивая семью — вѣроятно, и семья его разыскивала; подобрали его безпризорники — и пошелъ парень...
Остальныя исторіи совершенно стандартны: голодъ, священная соціалистическая собственность, ссылка отца — а то и обоихъ родителей — за попытку прокормить ребятъ своимъ же собственнымъ хлѣбомъ, который нынѣ объявленъ колхознымъ, священнымъ и неприкосновеннымъ для мужичьяго рта — ну, остальное ясно. У городскихъ, преимущественно рабочихъ дѣтей, безпризорность начинается съ безнадзорности: отецъ на работѣ часовъ по 12 — 15, мать — тоже, дома ѣсть нечего, начинаетъ мальчишка подворовывать, потомъ собирается цѣлая стайка вотъ этакихъ "промышленниковъ" — дальше опять все понятно. Новымъ явленіемъ былъ еврейскій мальчишка, сынъ еврейскаго колхозника — побочный продуктъ коллективизаціи джойнтовскихъ колоній въ Крыму. Продуктовъ еврейскаго раскулачиванія мнѣ еще видать не приходилось. Другой безпризорникъ-еврей пережилъ исторію болѣе путаную и связанную съ Биробиджаномъ — эта исторія слишкомъ длинна для данной темы...
Вообще здѣсь былъ нѣкій новый видъ того совѣтскаго интернаціонала — интернаціонала голода, горя и нищеты, — нивеллирующій всѣ національныя отличія. Какой-то грузинъ — уже совсѣмъ проѣденный туберкулезомъ и все время хрипло кашляющій. Утверждаетъ, что онъ сынъ доктора, разстрѣляннаго ГПУ.
— Ты по грузински говоришь?
— Н-не, забылъ...
Тоже... руссификація... Руссификація людей, уходящихъ на тотъ свѣтъ...
___
Разговоръ шелъ какъ-то нервно: ребята то замолкали всѣ, то сразу — наперебой... Въ голову все время приходило сравненіе съ рыбьей стайкой: точно кто-то невидимый и неслышный командуетъ... И въ голосахъ, и въ порывистости настроеній, охватывающихъ сразу всю эту безпризорную стайку, было что-то отъ истерики... Не помню, почему именно я одному изъ ребятъ задалъ вопросъ о его родителяхъ — и меня поразила грубость отвѣта:
