Завклубъ былъ правъ: ребятамъ, дѣйствительно, дѣлать совершенно нечего. Они цѣлыми днями рѣжутся въ свои азартныя игры и, такъ какъ проигрывать, кромѣ "птюшекъ", нечего, то они ихъ и проигрываютъ, а проигравъ "наличность", рѣжутся дальше въ "кредитъ", на будущія "птюшки". А когда "птюшка" проиграна на двѣ три недѣли впередъ и ѣсть, кромѣ того пойла, что даютъ въ столовой, нечего — ребята бѣгутъ.
— Да куда же здѣсь бѣжать?
Бѣгутъ, оказывается, весьма разнообразными путями. Переплываютъ черезъ каналъ и выходятъ на Мурманскую желѣзную дорогу — тамъ ихъ ловитъ желѣзнодорожный Вохръ. Ловитъ, впрочемъ, немного — меньше половины. Другая половина не то ухитряется пробраться на югъ, не то гибнетъ въ болотахъ. Кое-кто пытается идти на востокъ, на Вологду — о ихъ судьбахъ Ченикалъ не знаетъ ничего. Въ концѣ зимы группа человѣкъ въ тридцать пыталась пробраться на югъ по льду Онѣжскаго озера. Буря оторвала кусокъ льда, на которомъ находились бѣглецы, ребята больше недѣли провели на пловучей и начинающей таять льдинѣ. Восемь человѣкъ утонуло, одного съѣли товарищи, остальныхъ спасли рыбаки.
Ченикалъ таскаетъ съ собой мѣшочекъ съ содой — почти всѣ ребята страдаютъ не то изжогой, не то катарромъ: ББКовской пищи не выдерживаютъ даже безпризорные желудки, а они-то ужъ видали виды. Сода играетъ, такъ сказать, поощрительно-воспитательную роль: за хорошее поведеніе соду даютъ, за плохое — не даютъ. Соды, впрочемъ, такъ же мало, какъ и хорошаго поведенія. Ребята крутятся около Ченикала, дѣлаютъ страдальческая лица, хватаются за животы и скулятъ. Вслѣдъ намъ несется изысканный матъ тѣхъ, кому въ содѣ было отказано...
Житье Ченикала — тоже не маслянница. Съ одной стороны — административные восторги Видемана, съ другой — ножъ безпризорниковъ, съ третьей — ни дня, ни ночи отдыха: въ баракахъ то и дѣло вспыхиваютъ то кровавыя потасовки, то безсмысленные истерическіе бунты. "Кое-когда и разстрѣливать приходится", конфиденціально сообщаетъ Ченикалъ. Особенно тяжело было въ концѣ зимы — въ началѣ весны, когда отъ цынги въ одинъ мѣсяцъ вымерло около семисотъ человѣкъ, а остальные "на стѣнку лѣзли — все равно помирать". "А почему же не организовали ни школъ, ни мастерскихъ?" "Да все прорабатывается этотъ вопросъ". "Сколько же времени онъ прорабатывается? "Да вотъ, какъ колонію основали — года два"...
Отъ разсказовъ Ченикала, отъ барачной вони, отъ вида ребятъ, кучами сидящихъ на нарахъ и щелкающихъ вшей — становится тошно. Въ лагерной чертѣ рѣшительно ничего физкультурнаго организовать нельзя: нѣтъ буквально ни одного метра не заваленной камнями площади. Я отправляюсь на развѣдку вокругъ лагеря — нѣтъ ли поблизости чего-нибудь подходящаго для спортивной площадки.
Лагерь прочно оплетенъ колючей проволокой. У выхода стоитъ патруль изъ трехъ вохровцевъ и трехъ "самоохранниковъ" — это вамъ не Болшево и даже не Медгора. Патруль спрашиваетъ у меня пропускъ. Я показываю свое командировочное удостовѣреніе. Патрульныхъ оно не устраиваетъ: нужно вернуться въ штабъ и тамъ взять спеціальный разовый пропускъ. Отъ этого я отказываюсь категорически: у меня центральная ББКовская командировка по всему лагерю, и плевать я хотѣлъ на всякіе здѣшніе пропуска. И прохожу мимо. "Будемъ стрѣлять". "А ну, попробуйте".
Стрѣлять они, конечно, не стали бы ни въ какомъ случаѣ, а вохру надо было пріучать. Принимая во вниманіе товарища Видемана, какъ бы не пришлось мнѣ драпать отсюда не только безъ пропуска и безъ оглядки, а даже и безъ рюкзака...
Лѣсъ и камень. Камень и болото... Но въ верстахъ трехъ у дороги на сѣверъ я нахожу небольшую площадку, изъ которой что-то можно сдѣлать: выкорчевать десятка четыре пней, кое-что подравнять — если не въ футболъ, то въ баскетъ-болъ играть будетъ можно. Съ этимъ открытіемъ я и возвращаюсь въ лагерь. Вохра смотритъ на меня почтительно...
Иду къ Видеману.
— Ахъ, такъ это вы? — не очень ободряющимъ тономъ встрѣчаетъ меня Видеманъ и смотритъ на меня испытующе: что я собственно такое и слѣдуетъ ли ему административно зарычать или лучше будетъ корректно вильнуть хвостомъ. Я ему докладываю, что я и для чего я пріѣхалъ, и перехожу къ "дискуссіи". Я говорю, что въ самой колоніи ни о какой физкультурѣ не можетъ быть и рѣчи — одни камни.
— Ну, да это мы и безъ васъ понимаемъ. Наша амбулаторія дѣлаетъ по сто-двѣсти перевязокъ въ день... Расшибаютъ себѣ головы вдребезги...
— Необходимо перевести колонію въ какое-нибудь другое мѣсто. По пріѣздѣ въ Медгору я поставлю этотъ вопросъ; надѣюсь, товарищъ Видеманъ, и вы меня поддержите. Вы, конечно, сами понимаете: въ такой дырѣ, при такихъ климатическихъ условіяхъ...
Но моя дискуссія лопается сразу, какъ мыльный пузырь.
— Все это всѣмъ и безъ васъ извѣстно. Есть распоряженіе изъ ГУЛАГа оставить колонію здѣсь. Не о чемъ разговаривать...
