— Я пробовалъ и во всесоюзномъ...
— Ну, что дѣлать? Зря мы тогда съ тобой сорвались. Нужно бы политичнѣе... Вотъ пять лѣтъ верчусь, какъ навозъ въ проруби... Понимаешь — жену жилищной площади въ Москвѣ лишили — вотъ это ужъ свинство.
— Почему ты ее сюда не выпишешь?...
— Сюда? Да я и недѣли на одномъ мѣстѣ не сижу — все въ разъѣздахъ. Да и не нужно ей всего этого видѣть.
— Никому этого не нужно видѣть...
— Неправильно. Коммунисты должны это видѣть. Обязаны видѣть. Чтобы знать, какъ оплачивается эта борьба... Чтобы умѣли жертвовать не только другими, а и собой... Да ты не смѣйся — смѣяться тутъ нечего... Вотъ — пустили, сволочи, пятьдесятъ первый полкъ на усмиреніе этого лагпункта — это ужъ преступленіе.
— Почему преступленіе?
— Нужно было мобилизовать коммунистовъ изъ Медгоры, изъ Петрозаводска... Нельзя пускать армію...
— Такъ вѣдь это — войска ГПУ.
— Да, войска ГПУ — а все-таки не коммунисты. Теперь въ полку броженіе. Одинъ комроты уже убитъ. Еще одно такое подавленіе — чортъ его знаетъ, куда полкъ пойдетъ... Разъ мы за это все взялись — на своихъ плечахъ и выносить нужно. Начали идти — нужно идти до конца.
— Куда идти?
— Къ соціализму... — въ голосѣ Королева была искусственная и усталая увѣренность. Онъ, не глядя на меня, сталъ собирать свои вещи.
— Скажи мнѣ, гдѣ тебя найти въ Медгорѣ. Я въ началѣ августа буду тамъ.
Я сказалъ, какъ меня можно было найти, и не сказалъ, что въ началѣ августа меня ни въ лагерѣ, ни вообще въ СССР найти по всей вѣроятности будетъ невозможно... Мы вмѣстѣ вышли изъ гостиницы. Королевъ навьючилъ свой чемоданъ себѣ на плечо.
— А хорошо бы сейчасъ въ Москву, — сказалъ онъ на прощанье. — Совсѣмъ тутъ одичаешь и отупѣешь...
Для одичанія и отупѣнія здѣсь былъ полный просторъ. Впрочемъ — этихъ возможностей было достаточно и въ Москвѣ. Но я не хотѣлъ возобновлять дискуссію, которая была и безцѣльна, и безперспективна. Мы распрощались. Представитель правящей партіи уныло поплелся къ лагпункту, согнувшись подъ своимъ чемоданомъ и сильно прихрамывая на правую ногу. "Низовая работа" сломала парня — и физически, и морально...
...Моторка уже стояла у пристани и въ ней, кромѣ меня, опять не было ни одного пассажира. Капитанъ снова предложилъ мнѣ мѣсто въ своей кабинкѣ и только попросилъ не разговаривать: опять заговорюсь, и на что-нибудь напоремся. Но мнѣ и не хотѣлось разговаривать. Можетъ быть, откуда-то изъ перспективы вѣковъ, sub speciae aeternitatis все это и приметъ какой-нибудь смыслъ, въ особенности для людей, склонныхъ доискиваться смысла во всякой безсмыслицѣ. Можетъ быть, тогда все то, что сейчасъ дѣлается въ Россіи, найдетъ свой смыслъ, уложится на соотвѣтствующую классификаціонную полочку и успокоитъ чью-то не очень ужъ мятущуюся совѣсть. Тогда историки опредѣлятъ мѣсто россійской революціи въ общемъ ходѣ человѣческаго прогресса, какъ они опредѣлили мѣсто татарскаго нашествія, альбигойскихъ войнъ, святошей инквизиціи, какъ они, весьма вѣроятно, найдутъ мѣсто и величайшей безсмыслицѣ міровой войны. Но... пока это еще будетъ. А сейчасъ — еще не просвѣщенкый свѣтомъ широкихъ обобщеній — видишь: никто, въ сущности, изъ всей этой каши ничего не выигралъ. И не выиграетъ. Исторія имѣетъ великое преимущество сбрасывать со счетовъ все то, что когда-то было живыми людьми и что сейчасъ превращается въ, скажемъ, удобренія для правнуковъ. Очень вѣроятно, что и безъ этакихъ удобреніи правнуки жили бы лучше дѣдовъ, тѣмъ болѣе, что и имъ грозить опасность превратиться въ удобренія — опять-таки для какихъ-то правнуковъ.
