-- А въ самомъ дeлe, разсказали бы, -- поддержалъ Середа.
-- Ну, вотъ и послушаемъ, -- заоралъ Ленчикъ ("да тише, ты" -- зашипeлъ на него Мухинъ). Такъ вотъ, значитъ, на порядкe дня: стопочка во славу русскаго оружiя и докладъ тов. Солоневича. Слово предоставляется стопочкe: за славу... {391}
-- Ну, это какъ какого оружiя, -- угрюмо сказалъ Мухинъ, -- за красное, хоть оно пять разъ будетъ русскимъ, пей самъ.
-- Э, нeтъ, за красное и я пить не буду, -- сказалъ Ленчикъ.
Пиголица поставилъ поднятую было стопку на столъ.
-- Такъ это, значитъ, вы за то, чтобы насъ опять били?
-- Кого это насъ? Насъ и такъ бьютъ -- лучше и не надо... А если вамъ шею накостыляютъ -- для всeхъ прямой выигрышъ.
Середа выпилъ свою стопку и поставилъ ее на столъ.
-- Тутъ, птичка моя Пиголица, такое дeло, -- затараторилъ Ленчикъ, -русскiй мужикъ -- онъ, извeстное дeло, заднимъ умомъ крeпокъ: пока по шеe не вдарятъ -- не перекрестится. А когда вдарятъ, перекрестится -- такъ только зубы держи... Скажемъ, при Петрe набили морду подъ Нарвой, перекрестился -и крышка шведамъ. Опять же при Наполеонe... Теперь, конечно, тоже набьютъ, никуда не дeнешься...
-- Такъ, что и ты-то морду бить будешь?
-- А ты въ красную армiю пойдешь?
-- И пойду.
Мухинъ тяжело хлопнулъ кулакомъ по столу.
-- Сукинъ ты сынъ, за кого ты пойдешь? За лагери? За то, что-бъ дeти твои въ безпризорникахъ бeгали? За ГПУ, сволочь, пойдешь? Я тебe, сукиному сыну, самъ первый голову проломаю... -- лицо Мухина перекосилось, онъ оперся руками о край стола и приподнялся. Запахло скандаломъ.
-- Послушайте, товарищи, кажется, рeчь шла о русской исторiи -- давайте перейдемъ къ порядку дня, -- вмeшался я.
Но Пиголица не возразилъ ничего. Мухинъ былъ чeмъ-то вродe его прiемнаго отца, и нeкоторый решпектъ къ нему Пиголица чувствовалъ. Пиголица выпилъ свою стопку и что-то пробормоталъ Юрe вродe: "ну, ужъ тамъ насчетъ головы -- еще посмотримъ"...
Середа поднялъ брови:
-- Охъ, и умный же ты, Сашка, такихъ умныхъ немного уже осталось... Вотъ поживешь еще съ годикъ въ лагерe...
-- Такъ вы хотите слушать или не хотите? -- снова вмeшался я.
Перешли къ русской исторiи. Для всeхъ моихъ слушателей, кромe Юры, это былъ новый мiръ. Какъ ни были бездарны и тенденцiозны Иловайскiе стараго времени -- у нихъ были хоть факты. У Иловайскихъ совeтскаго производства нeтъ вообще ничего: ни фактовъ, ни самой элементарной добросовeстности. По этимъ Иловайскимъ до ленинская Россiя представлялась какой-то сплошной помойкой, ея дeятели -- сплошными идiотами и пьяницами, ея исторiя -сплошной цeпью пораженiй, позора. Объ основномъ стержнe ея исторiи, о тысячелeтней борьбe со степью, о разгромe этой степи ничего не слыхалъ не только Пиголица, но даже и Ленчикъ. Отъ хозаръ, половцевъ, печенeговъ, татаръ, отъ полоняничной дани, которую платила крымскому хану еще Россiя Екатерины Второй до постепеннаго и послeдовательнаго разгрома Россiей величайшихъ военныхъ могуществъ мiра: татаръ, турокъ, шведовъ, {392} Наполеона; отъ удeльныхъ князей, правившихъ по ханскимъ полномочiямъ, до гигантской имперiи, которою вчера правили цари, а сегодня правитъ Сталинъ, -- весь этотъ путь былъ моимъ слушателямъ неизвeстенъ совершенно.
-- Вотъ мать ихъ, -- сказалъ Середа, -- читалъ, читалъ, а объ этомъ, какъ это на самомъ дeлe, слышу первый разъ.
Фраза Александра Третьяго: "когда русскiй царь удитъ рыбу -- Европа можетъ подождать" -- привела Пиголицу въ восторженное настроенiе.
-- Въ самомъ дeлe? Такъ и сказалъ? Вотъ сукинъ сынъ! Смотри ты... А?
-- Про этого Александра, -- вставилъ Середа, -- пишутъ, пьяница былъ.
-- У Горькаго о немъ хорошо сказано -- какимъ-то мастеровымъ: "вотъ это былъ царь -- зналъ свое ремесло"... -- сказалъ Юра. -- Звeздъ съ неба не хваталъ, а ремесло свое зналъ...
-- Всякое ремесло знать надо, -- вeско сказалъ Мухинъ, -- вотъ понаставили "правящiй классъ" -- а онъ ни уха, ни рыла...
Я не согласился съ Мухинымъ: эти свое ремесло знаютъ почище, чeмъ Александръ Третiй зналъ свое -- только ремесло у нихъ разбойное. "Ну, а возьмите вы Успенскаго -- необразованный же человeкъ". Я и съ этимъ не согласился: очень умный человeкъ Успенскiй и свое ремесло знаетъ, "иначе мы бы съ вами, товарищъ Мухинъ, въ лагерe не сидeли"...
-- А главное -- такъ что же дальше? -- скорбно спросилъ Середа.
-- Э, какъ-нибудь выберемся, -- оптимистически сказалъ Ленчикъ.
-- Внуки -- тe, можетъ, выберутся, -- мрачно замeтилъ Мухинъ. -- А намъ -- уже не видать...
-- Знаете, Алексeй Толстой писалъ о томъ моментe, когда Москва была занята французами: "Казалось, что ужъ ниже нельзя сидeть въ дырe -- анъ, глядь -- ужъ мы въ Парижe". Думаю -- выберемся и мы.
-- Вотъ я и говорю. Вы смотрите, -- Ленчикъ протянулъ руку надъ столомъ и сталъ отсчитывать по пальцамъ: -- первое дeло: раньше всякiй думалъ -- моя хата съ краю, намъ до государства ни котораго дeла нeту, теперь Пиголица и тотъ -- ну, не буду, не буду, я о тебe только такъ, для примeра -- теперь каждый понимаетъ: ежели государство есть -- держаться за него надо: хоть плохое -- а держись.
