Между тем Курляндской сейм, собравшись вновь в главной митавской церкви, подтвердил свое избрание, и граф Саксонский, желая поддержать оное, возвратился в Курляндию в мае 1727 года и укрепился с небольшим числом войска на одном острове, лежащем в заливе Балтийского моря, в одном лье от Митавы, который по местоположению своему даже неприступен; но князь Ментиков отправил корпус русских войск под начальством генерала Ласси, чтобы вытеснить графа Саксонского. Ласси, пришед к острову, послал сказать графу, что имеет повеление от царицы, своей государыни, объявить ему, чтобы он, нимало не медля, выехал из Курляндии. Хотя Ласси требовал, чтобы граф оставил Курляндию через 4 дня, но он отправился в тот же самый день. После сего Ласси велел объявить графским людям, чтобы они сдались без сопротивления, а он велит проводить их до польской границы; но вместо сего отправил их, со всем их и графским имуществом, в Ригу, где и держали их несколько недель.
Между тем Польская республика принудила своего короля не утверждать сделанного курляндцами избрания в герцоги графа Саксонского, и король, хотя и против своей воли, принужден был сделать это, в ожидании удобнейшего случая помочь своему сыну. После сего республика составила комиссию, членов которой я поименовал выше, и отправила ее в Митаву для переговоров с курляндскими депутатами о присоединении герцогства к короне польской. В то же самое время республика объявила на своем сейме графа Саксонского виновным в оскорблении величества и врагом отечества.
По приезде некоторых членов комиссии в Митаву князь Ментиков, по их требованию, велел сдать полякам всех людей и вещи графа Саксонского, кои содержались в Риге, совершенно вопреки их капитуляции.
Курляндские депутаты не могли согласиться насчет образа правления, который поляки хотели ввести по смерти герцога Фердинанда, и протестовали против всего, что сделали последние. Таким образом, Польская комиссия, не произведя ничего положительного, кончилась в декабре 1727 (года).
Но прежде нежели она разошлась, российский двор велел своим генералам, Ласси и Бибикову, объявить ей, что царь никак не допустит до того, чтобы Курляндия была присоединена к Польше, а требует, чтобы, по силе особенных условий, сделанных курляндцами с поляками, герцогом был который-либо из германских государей.
Вот все, что я мог узнать о курляндцах в течение нескольких дней, кои я пробыл в Митаве.
Из Нарвы я выехал 21 ноября утром и, проехав две ночи и день, наконец прибыл в Петербург 23(-го) числа в полдень. От Нарвы до сего столичного города считается 142 версты.
На другой день, 24 ноября, я уведомил о своем приезде министров царских и иностранных дворов, а Поелику я принял титул только полномочного министра, то и обязан был сделать первый визит членам регентства, а именно: государственному канцлеру графу Головкину, генерал-адмиралу Апраксину, вице-канцлеру и гофмейстеру царскому барону Остерману и князю Дмитрию Голицыну.
На первой аудиенции у его величества был я 31 декабря. Речь говорил я на кастильском языке, а отвечал на нее, от имени царя, барон Остерман по-русски.
По окончании сего обер-церемониймейстер привел меня на аудиенцию к великой княжне, сестре его величества[88] Тут речь произнес я на французском языке, а барон Остерман, стоявший при ней с левой стороны, отвечал мне, по ее повелению, на том же языке.
После сего представлялся я принцессе Елисавете и говорил ей речь также по-французски, а ее высочество приказала своей статс-даме, графине Салтыковой, отвечать мне, что она и исполнила на французском языке.
На другой день послал я просить позволения представиться герцогине мекленбургской[89] и герцогине Параскевии[90], дочерям царя Иоанна, старшего брата Петра I, но они не могли исполнить моей просьбы, потому что отъезжали того же дня в Москву.
Вот письмо, которое отправил я 10 января 1728 (года) к маркизу де ла Паз.
«Полагаю, что королю, нашему государю, весьма нужно знать в подробности систему правления русской земли, которая подвергается величайшей опасности, если бог не отвратит сего, упасть опять в прежнее свое состояние.
Со времени низвержения князя Меншикова барон Остерман, гофмейстер царский и вице-канцлер, считался первым министром; но, будучи иностранцем, он не смеет ничего делать по собственному своему побуждению и сносится во всем с тремя другими членами регентства, поступая с величайшею осторожностию и скрытностию. Хотя государю не исполнилось еще 13 лет, но, как он был объявлен совершеннолетним, то никто не смеет {ни) говорить ему ни о чем, ни подавать ему советов. Один только Остерман имеет над ним некоторую власть, но и его замечания уже не уважаются. Царь не терпит ни моря, ни кораблей, а страстно любит псовую охоту. Здесь, в Петербурге, негде охотиться, но в Москве очень можно, почему никто не сомневается, что, приехав туда один раз, он едва ли возвратится сюда, и причины, для сего приводимые, кажутся мне не неосновательными.
