Марта 13(-го) получено известие, что герцогиня голштейн-готторпская разрешилась от бремени принцем, и по сему случаю был на другой день, 14(-го) числа, во дворце бал, на который приглашен был и я со всеми чужестранными министрами.
Марта 17(-го) барон Абихсдаль, обер-церемониймейстер, был у меня и после длинного предисловия сказал мне с величайшею доверенностию, что он желал бы поговорить со мною об одном деле, с тем чтобы оно осталось между нами. Дело состояло в том, что он спросил меня, буду ли я доволен, ежели его величество пожалует мне орден св. Андрея, и может ли носить сей орден тот, кто имеет уже орден Золотого Руна? На это я отвечал, что все знаки отличия, которыми угодно будет его величеству меня удостоить, я приму за величайшую для себя честь, но просить о том никогда не стану. Что же касается до второй статьи, то я могу его уверить, что Золотое Руно не мешает другим орденам, потому что король, мой государь, получил от папы разрешение, чтобы кавалеры сего ордена могли получать и другие, и что теперь у нас более 20 кавалеров Руна носят и другие ордена.
Почти в то же самое время получил я официальную депешу от маркиза де ла Паз, которою он уведомил меня именем короля, что как бракосочетание принца астурийского с инфантою португальскою и принца бразильского с нашею инфантою донною Марияною Викториею уже заключено, то его величество повелевает мне торжествовать оба сии бракосочетания особенным праздником. Вследствие сего я решился объявить царю о сем событии и просил аудиенции, которую и назначили 28(-го) числа в три часа пополудни. На сей аудиенции я говорил царю речь от имени короля, моего государя, и его величество отвечал мне с изъяснением величайшего дружественного расположения к королю.
По выслушании сего ответа я хотел удалиться, но барон Остерман сказал мне, чтобы я подошел к царю, который желает украсить меня своим орденом св. Андрея в ознаменование доброго известия, от меня полученного, и уважения к моей особе. Тут князь Иван Долгоруков, обер-камергер, поднес его величеству знаки ордена на вызолоченном серебряном блюде, и его величество, взяв их, возложил на меня. Признаюсь, что манера и случай, которым воспользовался его величество оказать мне эту милость, заставили меня принять сей орден с величайшею благодарностию, ибо клянусь, что хотя обер-церемониймейстер и говорил мне о том за несколько дней, но я нимало не думал, чтобы это случилось в сей день. По принесении мною благодарности его величество приказал мне остаться обедать с ним: ему угодно было почтить меня без всякой со стороны моей заслуги.
Апреля 1 <-го> его величество изволил пожаловать ко мне обедать со всеми кавалерами ордена св. Андрея и министрами Верховного совета. У меня было накрыто три стола, за которыми служили в одно время, да, сверх того, стол для солдат и служителей, бывших при его величестве... Его величеству угодно было остаться у меня до 6 часов, он был очень весел и очень доволен.
В половине апреля дошло даже до самого царя какое-то писание, неизвестно кем сочиненное, в котором оправдывался князь Меншиков и восхвалялись великие способности и ум сего несчастного министра. Писание заключалось тем, что ежели не призовут его опять, то дела никогда не пойдут хорошо. Очевидно было, что эта бумага была писана самим князем или кем-либо из преданных ему. Поэтому произведен был строгий розыск и издан царский указ, которым обещана была большая награда тому, кто откроет сочинителя. Вследствие сего узнали, что духовник царицы-бабки получил тысячу ефимков за то, чтобы он постарался ввести его в милость царицы. Духовника взяли тотчас к допросу, и как он признался в своем преступлении, то его наказали строго, а Меншикова отправили на Березовый остров у Ледовитого моря, в 10 тысячах верстах от Москвы. Свояченица его Варвара была сослана в какой-то монастырь на границе персидской, а другая его свояченица, жившая в Москве, была взята, и уже хотели было ее пытать, но как она призналась во всем, чего от нее требовали, то и оставили ее только в заключении. За несколько дней до сего происшествия княгиня Меншикова умерла с печали от несчастий своего мужа, которого сказанное писание повергло еще в большее, ибо если бы он или его друзья не сделали этого, то я думаю, что ему позволили бы жить спокойно в Ораниенбурге.
Мая 2(-го), по старому стилю, день пасхи, все мы, чужестранные министры, приехали во дворец для поздравления царя, и его величество заставил нас выпить по рюмке вина за свое здоровье; то же самое было и в комнатах обеих принцесс.
