Надобно заметить, что хотя дом Долгоруковых был из древнейших в России и в это время сильнейшим по любви к нему государя, но все они так боялись других, что в день обручения караул во дворце состоял из целого баталиона гвардии — 1200 человек, между тем как в обыкновенное время занимают его только 150; даже приказано было гренадерской роте, которой капитаном был фаворит, войти в залу тотчас за царем и поставить часовых ко всем дверям, даже велели зарядить ружья боевыми патронами, и если бы произошло какое смятение, то стрелять на недовольных. Это распоряжение сделал фаворит, не предуведомя о том фельдмаршала Долгорукова, своего дядю, который очень удивился, увидя эту роту в зале, как он сам сказывал мне после.
В 7 часов принцесса возвратилась к себе с тою же свитою.
Декабря 17<-го> граф Братиславский отправил курьера в Вену с двумя дворянами своего посольства, с графом Мелезимо и бароном Биленбергом. Он не открыл мне настоящей причины отправления курьера, но я очень знал, что он должен был выслать Мелезима, а что касается до Биленберга, то, по его словам, он послал его с просьбою о выдаче ему неполученного жалованья, но это была неправда, а вот настоящее дело.
Граф, желая подслужиться к Долгоруковым, чтобы чрез них получить орден св. Андрея, которого он не мог достать, как ни хлопотал о том, отправил Биленберга в Вену для того только, чтобы исходатайствовать у императора фавориту и отцу его титул князя империи и герцогство Козельское в Силезии, которое было некогда пожаловано князю Меншикову. Братиславский вздумал, что никто не отгадает его, но я тот же час догадался, сказал ему откровенно, и он мне признался.
Но причина отправления Мелезима была совсем другая: с год уже, как он влюбился в княжну Долгррукову, обрученную ныне с государем; все это знали, так же как и то что он не не нравился княжне, и поэтому граф Братиславский решился выслать его, чтобы он не сделал какого дурачества, которое наделало бы много хлопот его сиятельству, из которых он не вышел бы сух.
Декабря 21<-го> получил я известие о заключении мира в Севилье между королем, моим государем, и министрами Ганноверского союза. Тотчас отправился я с сею новостию к барону Остерману, который, быв очень предан Австрии, стал обращаться со мною не с такою уже, как прежде, доверенностию, а существовавшая до сего между мною и Братиславским прекратилась совершенно; он даже старался всеми силами расстроить меня с двором и фаворитом, в чем и успел было на несколько дней. Надобно сказать, что в беседах моих с графом Братиславским до обручения царского он никак не хотел верить, чтобы государь вступил в брак с княжною Долгоруковою, а я, напротив того, всегда утверждал, что это сбудется. По обручении, Братиславскому было досадно, что он ошибся, и он воспользовался случаем поссорить меня с фаворитом, дав ему под рукою знать, что уже полгода я распускаю по всей Москве слух, будто князь Алексей Долгоруков хочет насильно заставить царя жениться на его дочери. Фаворит сначала поверил этому, но я, узнав о том, разуверил его так, что он привязался ко мне еще более прежнего и стал очень много презирать Братиславского.
До Нового года не произошло ничего любопытного; но в начале 1730<-го> объявлено о бракосочетании фаворита с дочерью покойного фельдмаршала Шереметьева, которая была очень богата и очень хороша собою.
Также в начале сего года пришло известие о смерти славного князя Меншикова в ссылке. Страшный урок для фаворитов, ибо Меншиков быв таковым и, управляя Россиею деспотически, вдруг лишился и чести, и имения и был принужден кончить дни свои в монастыре на берегах Белого моря, где трудами рук своих он снискивал себе пропитание.
Января 17<-го>, по старому стилю, день крещения, было водоосвящение по обыкновению, на котором царь присутствовал лично.
В сей день его величество пожаловал своего фаворита в майоры гвардии: это была последняя милость, оказанная сим возлюбленным государем.
Января 18<-го>, поутру, его величество почувствовал в себе лихорадку и не выходил из комнаты, а как болезнь не уменьшилась и в следующие два дня, то стали догадываться, что она должна быть очень сильна.
Января 21<-го> узнали, что царь занемог оспою, которая высыпалась много, но тут же увидели, что она была злокачественна; однако же на третий день, когда его величество пролежал в сильной испарине, то лихорадка прошла, и потому стали надеяться, что он освободится от сей опасной болезни.
С 23<-го> по 28<-е> число оспа выступала сильно так, что все считали, что его величество вышел из опасности; но вечером 28<-го> напала на него такая жестокая лихорадка, что стали опасаться за его жизнь, а как она не уменьшалась, то 29<-го> числа его причастили Св(ятым) Таин(ством).
