Эти люди, увидав, что я пришел к ним из одной только любознательности, стали показывать мне все, что мне было угодно; но вначале они представили было некоторые затруднения для этого, потому что вообще не дозволяют никому приближаться к палаткам, в которых живут их жены. Я видел там одну молодую, чрезвычайно красивую смуглянку, богато разодетую. Головной убор ее был весьма странный и сделан был из серебра или золоченой меди, покрытый весь золотыми червонцами, жемчугом и драгоценными каменьями. Мне так понравился этот убор, что я решился снять с татарки портрет, что и сделал после. Между тем я снял несколько палаток в том виде, как они раскинуты былй одна подле другой... и одну отдельную палатку. (...) Их телеги... на двух больших колесах; телега сделана из дерева, окрашена и покрыта тканью; она на двух шестах, крестообразно поставленных под передок и имеющих с обеих сторон по большой переводине. Когда татары раскидывают эти свои палатки, то колеса телеги закрываются палатками. (...) Более простые палатки покрываются только войлоком, равно как и самый парус, прикрепленный наверху, тоже войлочный, и палатки эти внутри тоже весьма посредственны. Так как народы эти живут только своими стадами, то для кочёвок своих они всегда приискивают пастбища получше. Женщины их занимаются, подобно русским, шитьем одежды и других подобных вещей, которые они носят продавать в город. Другие женщины прядут, как у нас, вертящимся веретеном и, наконец, расчесывают шерсть для войлоков на свои палатки и прочее так же старательно, как и для пряжи на ткань. Топливо их составляет коровий помет, который они обделывают в круглые куски и сушат почти так же, как у нас торф, складывая его в кучи подле своих палаток, а когда он высох, берут его с собою. В то время как я снимал палатки, татары собрались вокруг меня, смотрели на меня довольно дружелюбно и, казалось, дивились моей одежде, точно так же как и я удивлялся их одежде; все это доставило мне возможность чувствовать себя свободным между ними. Образ их жизни довольно сходен с образом жизни арабов, и они, казалось, были так довольны своими жилищами, как и мы своими роскошными дворцами и самыми лучшими домами. Все это навело меня на мысль о древнем образе жизни восточных народов, и я воображаю себе, что точно так же жили Авраам и другие патриархи, и если кто привыкнет к нему, то чувствует себя хорошо и ничего лучшего не желает.
Что касается до одежды женщин, то я снял портрет с одной молодой женщины этого народа, бывши во дворце губернатора и при содействии его, следовательно, с большим удобством, чем это мог бы сделать я в палатках их. На ней была красивая верхняя одежда, покрытая белым покрывалом, скрывавшим ее лицо; по просьбе моей она сняла покрывало и таким образом показала голову, покрытую другим белым покрывалом, чрезвычайно тонким и прозрачным, повязанным вокруг шеи довольно изящно, сквозь который виден был головной ее убор. Я попросил ее снять и этот второй покров, потому что он закрывал лучшее ее украшение, которое я желал снять, и она явилась мне такою, какими татарки бывают в своем кафтане и в своих платках. Головной убор ее весь покрыт был золотыми червонцами, как уже выше сказано, формы остроконечной, наподобие митры, и обшит множеством жемчугу, который нанизан был и на нескольких нитках, висевших от убора вниз, вместо кос. Род цветного шарфа, прикрепленного назади к этому головному убору, обмотан был у нее вокруг шеи и частию спускался напереди. Кроме того, на плечах у ней были серебряные цепи и такие же цепи около тела, вместо пояса, и на одной из них висели серебряные же ящички, в которые татарки кладут обыкновенно маленькие молитвенники и другие ценные вещицы. Волосы ее перевязаны были большой черной лентой с двумя пышными шелковыми пучками на конце. (...) Госпожа эта, с которой я рисовал одежду, принадлежала к знатной татарской семье; ее сопровождали три женщины, бывшие в ее распоряжении, а привел один татарин, знакомый губернатора.
