Аккуратно разложил все награды на столе и порадовался, что их много и все целёхонькие. Особенно меня интересовали ордена Славы, их было два: один моего отца, другой моего деда, крест Святого Георгия, единственный раритет оказался на месте. Орденские планки Славы и Георгия реально были одинаковыми: три чёрных полоски и две оранжевых.
Победа в любой войне куётся руками солдата. Полководцы с гордостью говорят: «Я солдат!» – понимая под этим званием преданность и готовность умереть за Родину.
– Наше дело правое, враг будет разбит, победа будет за нами, – так заканчивались сводки Совинформбюро, которые звучали голосом Левитана с самого начала Великой Отечественной войны и наполняли народ уверенностью в победе над врагом.
Я решил выставить семейные награды на обозрение. На тех же антресолях нашёл деревянную рамку, в которой было множество семейных фотографий. Вспомнились времена, когда такие рамки с любительскими снимками висели на стенах в каждой семье.
Мода на такие выставки прошла, появились альбомы, в которые мы редко заглядываем. Сама рамка оказалась очень подходящей, погрузился в процесс разметки и подгонки. Мне хотелось, чтобы награды можно было повесить на всеобщее обозрение. Голова наполнилась воспоминаниями.
Для меня Великая Отечественная война – это в первую очередь люди, которые с детства воспринимаются героями. Мне посчастливилось с ними общаться, когда они были полны сил, энергии и жизнелюбия. Меня угнетает множество передач по телевидению под называнием «ток-шоу». На них приглашают артистов, жуликов, алиментщиков, женщин лёгкого поведения, но практически не приглашают ветеранов Великой Отечественной войны, которых осталось очень мало. Они могли бы рассказать про патриотизм, храбрость, преданность и мужество. Но, видать, это неформат. Может быть, поэтому молодых людей, которых я встретил в троллейбусе, больше интересует история Первой мировой, а не Великой Отечественной войны.
Помнится, что красочно и подробно рассказывать про свои военные подвиги ветераны не любили. Скромность была естественным чувством, прививаемым в эпоху СССР с детства. Фронтовики не хотели вспоминать войну и описывать личную жизнь, как это делают сейчас даже депутаты, лишь бы не сходить с экрана и страниц скандальных газет.
Вспоминается один из героев, с которым мне посчастливилось встретиться в 1966 году, назову его Давид. Ему было 54 года, высокий, стройный, подтянутый, энергичный, чисто выбритый, надушенный «Шипром». Всегда готовый прийти на помощь вопреки возрасту и ранениям, которые он получил за время войны. Его офицерскую выправку не могли скрыть гражданские костюмы, которые он шил у своего фронтового товарища, большого профессионала портняжного искусства, поэтому Давид выглядел модным и современным. Его невозможно было не заметить, когда он шёл по улицам любимого города, женщины на него оглядывались, его густая, седая шевелюра виднелась издалека.
В свои 18 лет я считал его дедом, а он был отцом моего однокашника. Нас было трое студентов, которые подружились во время поступления в Политехнический институт. Моя жизнь проходила под ненавязчивым присмотром Давида, насколько мог себе позволить этот очень занятый человек, который работал в научно-исследовательском институте заместителем директора.
Зачётные недели наша троица проводила в квартире Давида, это было удобно, потому что его жена, Анна Гавриловна, была на пенсии и умилялась, что трое шалопаев занимались науками, хотя бы раз в полгода. Квартира была просторной, из окон виднелся кинотеатр «Аврора», в который мы с удовольствием забегали при любой возможности.
С Давидом мы продолжали общаться до самой его смерти, которая случилась, когда ему исполнилось 88 лет, но и в преклонном возрасте он заражал меня своей энергией, напором и оптимизмом. Когда Давида не стало, я осознал, как мне повезло, что я повстречался с этим человеком, который вначале показался мне дедом. По мере моего возмужания он стал для меня вторым отцом.
Мой отец был жив, тоже участник войны, но я учился в Краснодаре, а мои родные жили в Новороссийске. Общение с мудрым, мужественным и стойким человеком учило меня порядочности, честности и ответственности за свои поступки. Заключительный десяток лет мы с Давидом стали друзьями; несмотря на разницу в 36 лет, он принимал меня за равного, но когда хотел отбиться от моего бурного напора, шутливо останавливал: «Молчи, мальчишка!»
Я не обижался, потому что это было правдой. Осознание, что между нами зародилась дружба, при жизни Давида мне в голову не приходило. Его отношение к дружбе было иным, чем у меня и моих сверстников. При общении с фронтовиками, которые были с Давидом в тёплых отношениях, я поражался их чувству трепетной дружбы. Оно носило какой-то святой характер, наполненный неведомым мне сакральным смыслом, очень хотелось это понять, но в молодости многое пролетает мимо.
