Давид интересовался нашими успехами в институте, иногда подключался, вникая в трудности, но никогда не предлагал послабления в учёбе. Его интеллект поражал глубиной и основательностью, говоря словами современных политиков, у Давида был системный подход к любой проблеме, которая возникала в жизни.
Его сын порой высказывал недовольство, сетуя, что у отца есть возможность позвонить преподавателю и попросить его о снисходительном приёме экзамена, но он знал, что с такими просьбами к предку лучше не соваться; начнёт говорить про голову, которая должна работать. Давид всегда напирал на важность наших дружеских отношений и назидательно говорил: «Берегите то, что между вами зародилось, мужская дружба существует, ей нет цены».
Меня распирало любопытство, я пытался узнать подробнее о его жизни, но он улыбался и говорил: «Молодой человек, я служил в органах, которые занимались безопасностью страны, поэтому ничего не могу рассказывать».
Александр, сын Давида, тоже ничего не знал о боевой жизни отца, но по фразам или коротким откровениям предполагал, что отец служил в разведке, «Смерше» и особом отделе какой-то армии. Про особистов я наслушался от многих участников войны, а вот про «Смерш» услышал впервые. На конкретный вопрос, что такое «Смерш», Давид, подумав, ответил: «Была такая контрразведка в Советской армии с 1943 года, которая называлась «Смерть шпионам», больше не спрашивай, ничего не скажу».
По мере потепления в политике многие тайны сталинского времени становились известными и осуждались как среди народа, так и в средствах массовой информации. Я никогда не слышал осуждения сталинского режима от моего старшего товарища, а когда задавал напрямую вопрос о справедливости, он отвечал приблизительно так: «Многое в беззакониях зависело от конкретных людей, от того, как они исполняли свои обязанности, от ответственности, человечности и глупости. Были очень исполнительные, которые старались загнать в кутузку как можно больше людей, но это срабатывало в обратку, показушники и очковтиратели сами оказывались на голгофе. Если ты хочешь знать моё мнение, нашему народу необходима острастка в виде палки или в виде внешней агрессии. Как только на нас напали фашисты, мы опомнились и стали заниматься делом, а не преследованием вредителей. А вот дружба в её истинном проявлении помогала вытаскивать из-под следствия и с поля боя оклеветанных, раненых и убитых!»
Все эти общие разговоры меня не устраивали, мне хотелось докопаться, почему убелённый сединами человек так радеет за дружбу, видать, у него был секрет. Жизнь продолжалась, я и мои друзья закончили институт, мы стали общаться реже. У меня появилась семья, заботы и работа, которая стояла на одном из первых мест. Сын Давида уехал на Север за материальным благополучием.
Детство моё прошло на Урале, я наелся суровыми зимами и холодным летом, поэтому, когда в процессе распределения представилась возможность остаться в Краснодаре, я ею воспользовался и совершенно об этом не жалею.
Давид ушёл на заслуженную трудовую пенсию, но продолжал работать. Его жена жаловалась, что по субботам он ходит встречаться со своими фронтовыми друзьями. Я давно слышал, была у Давида и его однополчан традиция встречаться на Сенном рынке, но под очень серьёзным прикрытием, рассекретить его мне не удавалось. По легенде, все его друзья по субботам отправлялись на базар закупать продукты на неделю. После 11 часов, когда все покупки были завершены, они встречались на «конспиративной явке» и около часа судачили о последних новостях и делились воспоминаниями о военном времени.
По счастливому стечению обстоятельств накануне тридцатилетия Победы я оказался на Сенном рынке; по обыкновению, он кипел овощами, продавцами и покупателями, которые затаривались сельхозпродуктами на неделю. Прилавки зеленели молоденьким укропом, петрушкой, кинзой и краснели свежей редиской. В киоск мясокомбината стояла небольшая очередь. Я хотел пристроиться, чтобы купить за 8 копеек пару сытных пирожков с ливером и запить их ряженкой, которая кремовыми стеклянными рядами стояла на прилавках напротив киоска. Из каждого стакана аппетитно выглядывала светло-коричневая пенка топлёного молока.
Неожиданно я услышал своё имя, оглянулся. Возле входа на базар стояли четверо стильно одетых мужчин, один из которых махал мне приветливо рукой. Я обрадовался, это был Давид, подошёл, смущаясь от блестящих орденских планок, которые горели на груди каждого из его собеседников. Давид чинно представил меня как закадычного друга собственного сына. Я уважительно пожал руку каждому из ветеранов и наполнился гордостью, что меня пригласили в такую достойную компанию.
