Это удивительное счастье бытия заставляет поэта легко играть разностопьем строк, весело встраивать в стихотворение и трёхстишие, и четверостишие, и пятистишие. И в этой игре ему совсем не сложно вступить в доверительную беседу, например, с водой в стакане и по-человечески её понять:
А с какой привычной нам русской щедростью поэт приглашает нас в путешествие со своей семьёй в автомобиле из зимнего холодного Нью-Йорка к жаркому океанскому побережью! Лежит этот путь через большие и маленькие американские города. И это настоящая экскурсия для нас по Америке без небоскрёбов, которая, оказывается, так трогательно прекрасна.
С каждым новым городком или местечком на пути меняется ритм этой маленькой поэмы. Любимый поэтом нежный анапест сменяется чеканным ямбом, вальяжным амфибрахием.
И всё это путешествие с семьёй на автомобиле проходит с доброй улыбкой и маленькими чудесными сюрпризами. Олени в лесу как оранжевые тени. И машин они не боятся, доверяют людям:
Столько знакомого, русского звучит в поэзии американца Павла Губина! Вот вдруг в стихотворении «Осеннее воспоминание» возникает такое чудесное, почти забытое в городах южнорусское слово «жменя». Мы идём с поэтом по американской осенней опавшей листве, а она точь-в-точь такая же, как и в русском детстве:
Поэт Павел Губин владеет замечательной способностью восприятия и понимания всего живого в мире. Величавые чайки, раненная браконьером лиса, научившаяся доверять людям, маленькая героическая птичка ржанка, способная к перелёту на огромные расстояния – всё прекрасно и удивительно в мире Павла Губина.
И уже ничуть не удивляешься тому, что можно поговорить по душам с Моной Лизой, посочувствовать косе, нашедшей на камень, или отнестись с любовью и уважением… к квадрату:
Не принимает поэт лишь бессмысленную жестокость игры со смертью. В стихотворении «Русская рулетка» время тревожно растягивается в описании страшного процесса подготовки рокового выстрела. Всё человеческое в человеке рвётся и протестует:
Как можно играть с жизнью и смертью в таком прекрасном и добром мире, который дарит нам поэт!
В чём же тайна этого мира? Совершенно неожиданно открывается она нам в финальном стихе «Куда девалось вдохновенье?».
Такая знакомая каждому поэту ситуация – не слагается стих:
И что же? Мало ли что в жизни рвётся и рассыпается в руках! Главное – верить этому миру:
Такой вот секрет светлого душой американского поэта Павла Губина.
Лусия ворвалась в Дом городского собрания в тот момент, когда Сальватору уже выносили приговор.
– Подсудимый виновен. Кто хочет оспорить решение суда?
– Я!
Все: прево, прокурор, публика – обернулись на звонкий, отчаянно дерзкий возглас. Судья заёрзал на стуле. Вид у него был такой, что никто бы не удивился, если бы оказалось, что он (разумеется, по совместительству) выполнял работу палача.
Девушка быстро обвела взглядом просторный зал. Стулья присяжных заседателей и королевского прево были обиты пурпурной тканью и серебром, как в добрые времена Римской империи…
Надо заметить, что судебный процесс в то время напоминал спектакль, в котором могли участвовать все желающие. Разумеется, главные роли были уже розданы, а желающим доставались роли подсудимых и зрителей – кому как повезёт. Роль прокурора неизменно получал полковник Рашфор, роль судьи – его кузен. Роль присяжных играли офицеры форта Фуэрте-Пэ, а роль приставов и стражи выполняли солдаты…
И если публика удивилась внезапному появлению женщины в зале суда, то прево был просто возмущён подобной дерзостью (на его лице возмущение отражалось коричнево-бурыми пятнами как при мелазме).
– Кто вы такая? – строго спросил судья, нахмурив брови и стараясь придать своему виду большей важности. Клерк, подражая вигье, поправил сбившийся парик. На самом деле они прекрасно знали, кто стоит перед ними, но соблюдали требования процессуальной этики того времени. Каждый, кто давал показания, сначала приносил клятву на Библии.
