– Товарищ старший прапорщик, пожалуйста, не ставьте меня больше в наряд. У меня уже сил нет: я, если не считать сегодняшнего дня, подряд, через сутки, восемь нарядов отстоял. Я уже давно всё понял.
Сиротин нахмурился.
– Ну, уж прости его, Вася, – вступился за солдата Воронов. – Говорит же тебе человек, что уже давно всё понял.
– Богдан, ты уж позволь мне самому решать, что с ним делать. Не верю я ему. Нарушать воинскую дисциплину у него силы есть, а вот в наряды ходить – нет! – сказал Сиротин и замолчал.
А у самого на скулах желваки так и вздулись. «Ну и характер, – с восхищением подумал я, – пожалуй, будет круче, чем у нашего старшины».
– Я вам правду говорю, товарищ старший прапорщик, – снова стал просить солдат. – У меня от сапог ноги опухли и болят так, что я ходить не могу.
– Только не надо мне на жалость давить, а то я сейчас заплачу, – старшина в упор посмотрел на солдата. – Ходить он не может. Ноги у него болят. Не можешь ходить на ногах, ходи на руках.
– Ну и злой ты на язык, Вася, – с укоризной сказал начальник склада.
– А как ты прикажешь с ним разговаривать? – обернулся к нему Сиротин, а сам от негодования еле сдерживается. – Это он сейчас бедный и несчастный птенчик, а на самом деле такой стервятник, каких ещё поискать надо. Мало того, что такие, как он, считают, что они своё уже отслужили и устав писан не для них, так они уже пробуют через забор части перелетать. Вот и приходится самым задиристым и шустрым из них крылья укорачивать. А вовремя не укоротишь – беды не оберёшься.
В воскресенье перед ужином Павел повёл нас в баню. Рота уже заканчивала мыться, когда вошли Плетнёв и Гусев. Вид их представлял собою жалкое зрелище. Оба грязные, злые, с распухшими от горячей воды руками. Под глазом у Плетнёва красовался тёмно-фиолетовый синяк.
– Упал? – глазами показав на «фонарь», спросил старшина.
– Так точно, – Плетнёв машинально дотронулся рукой до опухшего глаза.
– Ладно, идите мойтесь, – махнул рукою старшина, – у вас мало времени. После ужина я жду вас у себя в кладовой.
– Коля, кто это тебя так? – спросил Плетнёва один из старослужащих, когда мы вернулись в роту.
– Да вот этот козёл, – показал он в сторону Гусева.
– Сам ты козёл! – огрызнулся тот. – Ты базар свой фильтруй, не то получишь ещё. По твоей милости вляпались мы в это дерьмо. Главное, у него ещё хватает наглости говорить мне: «При чём здесь я?» – передразнил он Плетнёва. – А кто разбудил меня ночью?
– Да вы оба хороши, – сказал спрашивавший Плетнёва солдат, – вас же Батя предупреждал, что второго раза не будет.
– Дуракам закон не писан, – засмеялся старослужащий из другого взвода.
– Ага! Ещё один умник нашёлся! – повернулся к нему Гусев, для которого смех этот был что острый нож в сердце. Оно и понятно: обидно, когда над тобою смеётся солдат одного с тобой года призыва. – Чья бы корова мычала, – чуть не скрипел он зубами от злости. – По тебе, между прочим, тоже «посудомойка» плачет.
Через неделю, на очередном построении роты, Павел вывел из строя «воспитателей».
– Ну что, Гусев, – обратился он к нему, – воспитательский зуд у тебя прошёл или ещё раз повторить курс лечения?
– Я всё понял, товарищ прапорщик, – отвечал тот, и по тому, как он это сказал, было заметно, что гонор его заметно поубавился.
– А ты? – Старшина перевёл взгляд на Плетнёва.
– Не надо мне ничего повторять, – глядя в пол, отвечал напарник Гусева, – что я, рыжий?
Последние его слова утонули в общем хохоте. Вместе со всеми смеялся и старшина: Плетнёв действительно был рыжим.
Можно сказать, нам повезло со старшиной. Он старался дать возможность допустившему нарушение солдату исправиться, ограничившись на первый раз только словесным внушением, но иногда сразу «снимал голову» провинившемуся. Всё зависело от обстоятельств. Он учил нас отвечать за свои слова и поступки, делал всё, чтобы мы, вчерашние мальчишки, как можно быстрее превратились в мужчин. Мужчин, на которых в трудную минуту могла бы положиться Родина. Он лепил наши характеры, всячески укрепляя в нас веру в свои силы, и это помогло нам превзойти самих себя: уже весною по итогам проверки наша рота заняла первое место в части.
Для солдата лишь первый год службы тянется невыносимо долго, иной раз думаешь: «Когда же он кончится?» Но стоит перевалить на второй – и время полетело со скоростью курьерского поезда. Я и оглянуться не успел, как приспела пора ехать в военное училище. Обнялись мы с Павлом на прощание, кто знает, приведётся ли ещё свидеться, но обещали друг другу не теряться и писать, хотя бы изредка. Я и предположить не мог, что судьба сведёт меня с ним снова и мы ещё будем вместе тянуть общую лямку.
– Через сколько же лет вы встретились? – спросил я.
– Через семь. Видно, на небесах так было расписано, чтобы мы вновь встретились. Могу об заклад побиться, что не отгадаете где… в Германии!
