В Дёрнице было два гаштета: Петры и Марты. Это были двухэтажные коттеджи, первые этажи которых занимали зал и буфет. После работы всё мужское население деревни приходило сюда выпить шкалик водки и посидеть за кружкой пива. У Mapты всегда было полно народа: большинство немцев отдавало предпочтение её гаштету. Здесь им никто не мешал, и они могли спокойно посидеть и побеседовать. Заведение Марты находилось в центре деревни, и по вечерам к нему с проверкой частенько подъезжала дежурная машина с альтенграбовским гарнизонным патрулём. И горе было офицерам и прапорщикам, оказавшимся в это время в гаштете. Попадались, как правило, прибывшие по замене новички, пропустившие мимо ушей предостережение товарищей. Все остальные ходили к Петре. Она довольно сносно говорила по-русски и даже под честное слово давала иным в долг, до получки. Петра никогда не могла похвастать полным залом, зато у неё была в два раза больше выручка, что давали ей русские посетители, успевшие до прихода к ней изрядно принять на грудь и поэтому охотно сорившие деньгами. Некоторые из них вели себя довольно развязно и шумно, но Петра смотрела на эти вольности сквозь пальцы. И лишь когда кто-нибудь из русских начинал бузить или приставать к дочери, помогавшей ей в зале, Петра звонила Марте, и через некоторое время нарушителя покоя забирал патруль.
Для отвода глаз я ещё немного посетовал на судьбу, переоделся и вышел на улицу.
Стояла ночь. Звенели цикады. В лесу, что тёмной стеной возвышался над дорогой, то и дело слышались какие-то шорохи, но я не обращал на них внимания. И лишь звук хрустнувшей неожиданно в глубине леса ветки отдавался в моих ушах ружейным выстрелом. Редкие звёздочки светились в ночном немецком небе. Луна одиноко томилась в вышине, освещая дорогу. Рваные облака, бежавшие над землёю так низко, что казалось, они вот-вот заденут макушки деревьев, имели вид угрюмый и мрачный. Они бежали так быстро, что за ними трудно было уследить, и это вызывало в душе раздражение и досаду. Как же прекрасно наше ночное небо! А какие у нас облака! Дух захватывает, когда видишь, как высоко-высоко величаво и плавно над бескрайними русскими просторами плывут они, словно белые лебеди по усыпанному звёздами ночному небу. Луна безраздельно царствует в вышине, и эти причудливые облака, и этот необъятный простор и всё-всё что ни есть в это время на земле и в небе, – всё залито её завораживающим сказочным светом, таким же таинственным и загадочным, как и сама русская душа.
Пройдя вдоль леса до асфальта, я пошёл под горку.
Я свободно говорил по-немецки, но никто из сослуживцев об этом даже не догадывался. Сам я об этом никому не рассказывал и в анкетах никогда не указывал. Зачем привлекать к себе внимание? «Наша немка», как уважительно называли мы свою учительницу немецкого языка, родилась в Баварии и всю свою любовь к родному языку старалась передать нам, своим ученикам. «Молодец, Косарев, – не раз говорила она в классе, – у тебя настоящее баварское произношение». У немцев Восточной Германии жёсткое произношение. Правы те, кто утверждают, что баварцу режет слух, когда рядом разговаривают берлинцы. Я очень удивился, услышав в магазине в Дёрнице мягкую баварскую речь. Две продавщицы, очень похожие друг на друга, как впоследствии оказалось – близняшки, уже не молодые, но ещё и не старые, разговаривали между собой. Кроме меня, в магазине был ещё один покупатель. Он обращался к одной из сестёр по имени, и я уже знал, что её зовут Амалия. Оставшись один, я попросил Амалию дать мне две бутылки пива и двести грамм сыра.
– Софи, Софи, скорее иди сюда! – позвала она сестру, ушедшую в подсобку. – Это чудо, это какое-то чудо, – говорила она, с восхищением глядя на меня, и когда сестра появилась в дверях, попросила повторить, что я сказал.
Я повторил свою просьбу.
– О мой бог, – сказала Софи, и на её глазах показались слёзы. – Вы не можете себе представить, какое это для нас счастье – услышать здесь, в деревенской глуши, родное произношение.
Оказалось, что раньше сёстры жили в Баварии. Они оканчивали школу, когда в авиакатастрофе погибли их родители, и тётка забрала близняшек к себе в деревню. С той поры они так и живут здесь, в Дёрнице. Всякий раз, как я захожу к ним, они не могут со мной наговориться.
Но не всё во взаимоотношениях с немцами было так гладко и хорошо. Однажды, двигаясь в колонне техники через немецкую деревню, заметил я в окне дома сгорбленную фигуру тощего старого немца, смотрящего нам вслед. Видимо, это был один из бывших фашистов, счастливо избежавший виселицы после войны. Я оглянулся, глаза наши встретились, и сердце моё невольно сжалось. От его глаз веяло смертельным холодом, его взгляд был холоден как лёд, но я знал, что в душе у него раскалённой лавой клокочет лютая ненависть к нам, русским, и тело его высушила злоба от осознания своего бессилия что-либо изменить. Так смотрит на всех волк, запертый в клетке.
