Заведение Петры находилось в самом начале деревни, прямо у дороги. У входа и в окнах горел свет. Справа и слева от дорожки, ведущей к невысокому крыльцу, росли густые кусты сирени, надёжно скрывая тех, кто оказывался за ними. Едва я приблизился к дорожке, нежный запах цветущей сирени захватил и взволновал мне душу, наполнив её воспоминаниями о милой моему сердце родине.
Завсегдатаев в зале находилось немного, и было так накурено, что сидевшие за дальними столиками едва были видны. Сделав иногда между затяжками пару глотков из бокала, они продолжали обсуждать прошедший день, не обращая на посетителей никакого внимания. Проходя мимо зала к буфету, я заметил между столиков стройную девушку лет двадцати, обслуживающую сидящих в зале. Густые роскошные волосы, словно солнечный водопад ниспадавшие с её плеч, доходили ей до лопаток. Большие выразительные глаза с длинными ресницами, красивый аккуратный нос с трепетными ноздрями и полные чувственные губы делали её неотразимой. Я догадался, что это и есть Ребекка. Назвать её красавицей значит не сказать ничего: она была прекрасна, и я заметил, что, когда она возвращалась к буфету, некоторые пожилые немцы задумчиво смотрели ей вслед.
Девушка даже не взглянула в мою сторону. «Что за мальчишество, – с грустью подумал я, – давать невыполнимые обещания. Недаром говорят: язык мой – враг мой». Видимо, всё, что творилось в душе моей, было написано у меня на лице, потому что Петра, наливая в бокалы пиво и поглядывая в мою сторону, наклонившись к дочке, что-то тихо говорила ей и улыбалась. Забрав поднос с пивом, Ребекка повернулась, и я заметил, что щеки её тронул румянец…. Она посмотрела на меня, и ресницы её слегка дрогнули. «Значит, ещё не всё потеряно!» – толкнулась в моём сердце радость.
Вдруг за моей спиной раздался чей-то хриплый прокуренный голос:
– Хороша сучка!
Я обернулся. Сзади меня стоял капитан. Он был в гражданке, но я его сразу узнал. Я несколько раз видел его в Альтенграбове. Он запомнился мне тем, что всё время держал в руках фуражку, и лишь когда капитану требовалось отдать честь старшему по званию, фуражка оказывалась у него на голове.
Он был пьян.
– Ведите себя прилично, не позорьте себя, – с твёрдостью глядя ему в глаза, сказал я.
Он, видимо, узнал меня тоже.
– Нет, вы только на него посмотрите, – повёл он в мою сторону рукою, – он ещё будет учить меня, где и как себя вести! Мальчишка! Не забывай, что перед тобою стоит капитан!
– Можно быть и капитаном и всё же быть дураком, – ответил я.
– Что ты сказал? – попытался он поймать меня за руку. – А ну пойдём выйдем, я тебе сейчас объясню, как надо вести себя со старшими по званию. Ну что, идёшь? – спросил он, остановившись у выхода. – Или боишься?
– Мне бояться нечего, – отвечал я, – пьяный трезвому не ровня.
– Меньше болтай, – сказал он и в дверях толкнул меня в спину.
Как только между нами началась перепалка, сидевшие за столиками немцы замолчали, и в наступившей тишине стало слышно, как размеренно тикают часы, висевшие в зале. Из коротких реплик я понял, что все они до одного поддерживают меня.
Мы вышли из гаштета.
– Петя! Иди сюда! – крикнул капитан стоявшему в начале дорожки своему товарищу. – Тут одному щеглу требуется объяснить, как надо себя вести.
У Пети, как мне показалось, уже не осталось сил, чтобы ответить. Он молча кивнул и нетвёрдой походкой пошёл к крыльцу.
– Спускайся вниз, – сказал капитан и подтолкнул меня.
Ему хотелось как можно быстрее со мной разобраться, и, едва я шагнул вниз, он замахнулся, чтобы ударить сзади. Фонарь, висевший над дверью, светил нам в спину, и, увидев на земле тень от поднятой руки, я интуитивно сделал шаг в сторону. Капитан не удержался на ногах и плашмя упал с крыльца на землю. Подбежавший товарищ перевернул его на спину. Лицо и руки были в крови.
– Ах ты гад! – процедил сквозь зубы его дружок и бросился на меня.
Мне не хотелось его бить: он еле держался на ногах, к тому же при виде лежащего и стонущего на земле капитана злость в душе моей угасла. Уходя от удара, я почувствовал, как щеки моей коснулось что-то острое. В его руке была отвёртка. Это было уже слишком, и я шагнул к нему…
От удара он упал и пополз на четвереньках, матерясь и харкая кровью.
– Офицер, офицер! – раздался сзади меня девичий голос.
Я обернулся: на пороге стояла Ребекка.
– Скорее идите сюда, – делала она мне знаки рукою, – к нам едет патруль!
Вот это сюрприз! Оказывается, она хорошо говорит по-русски.
Меня не надо было уговаривать: отчётливо слышался шум мотора, и сквозь листву пробивался свет от фар шедшей в гору военной машины.
Немцы наблюдали за нами в окно и были в курсе всего, что произошло на улице. Едва я с Ребеккой вошёл, все обступили меня и одобрительно зашумели: «Гут, гут». Она провела меня мимо буфета по коридору и, усадив в одной из подсобок, ушла. Мне хотелось знать, что происходит в зале, и я приоткрыл дверь.
– Не надо никуда жаловаться, – громко говорил кто-то, должно быть начальник патруля, – уверяю вас, больше вы их у себя никогда не увидите. Ещё раз прошу принять наши искренние извинения…
