«Геноцид» - спорный термин и концепция, которая имеет больше смысла в юридическом и политическом дискурсе, чем в исторических исследованиях. Использование этого термина может помешать научному анализу, поскольку в этом случае затушевываются связи между различными формами массового насилия, совершаемого одной и той же группой лиц против различных этнических и политических врагов76. Цель этой книги состоит не в том, чтобы утверждать, что одни злодеяния ОУН, нацистов или усташей носили характер геноцида, а другие - не носили. Или в том, чтобы, приравнивая Холокост к другим массовым преступлениям, повысить статус страдания определенной группы. В моем понимании, о «геноциде» можно говорить только тогда, когда налицо наблюдается намерение
преступников уничтожить группу или сообщество в соответствии с их национальными или этническими признаками. Кроме того, важно подчеркнуть, что насилие ОУН имело многогранный характер и было направлено против всех видов этнических и политических врагов, но всегда в разной степени против каждого из них в отдельности. В зависимости от контекста я часто отдаю предпочтение таким терминам, как «массовое насилие», «этническая чистка» или «преступления против человечности». В двух последних главах я объясняю, как различные группы политических деятелей и даже ученых злоупотребляют термином «геноцид», тем самым способствуя продвижению виктимизированного нарратива.
Долгое время историки, изучавшие Холокост или такие движения, как ОУН, сосредоточивались на документах преступников и упускали из виду свидетельства, мемуары, заявления и другие описания событий, предоставленные выжившими лицами. Эти историки полагали, что документы преступников содержат гораздо более достоверные данные, чем документы выживших, жертв или свидетелей. Историки считали, что преступники являются более объективными, точными и эмоционально отстраненными. Выжившие, напротив, считались слишком эмоциональными и травмированными. Предполагалось, что они не в состоянии изложить достоверную картину событий. Этот подход типичен для эксперта по ОУН Дж. Армстронга, а также для ряда немецких историков, воспитанных в нацистской Германии и прошедших службу в немецкой армии - Мартина Бросцата, Тило Фогельзанга и Андреаса Хильгрубера. Аналогичный подход применяли и некоторые ведущие историографы Холокоста - Рауль Хильберг и первый директор Яд Вашема Бен-Цион Динур. Историки, пережившие Холокост, в частности, Джозеф Вульф и Лев Поляков, возражали против подобной методики. Немецкие историки подвергали их идеи сомнению, называя их «ненаучными»77.
Первое публичное обсуждение этой методологической проблемы состоялось в 1987-1988 гг. - между директором мюнхенского Института современной истории (
В 1997 г. Фридлендер вернулся к этому спору в своем исследовании истории нацистской Германии и еврейского вопроса. Он указал на методологические проблемы, которые были результатом пренебрежения точкой зрения выживших, и призвал к использованию документов с обеих сторон (преступников и выживших) - в целях достижения более комплексной и объективной картины истории79. Четыре года спустя вышло в свет исследование Яна Томаша Гросса, посвященное погрому в польском городе Едвабне. Опираясь на свидетельства выживших, Гросс доказал, что местное польское население убивало евреев по собственной инициативе, без сколь угодно значимой помощи со стороны немцев. В последующие годы Кристофер Браунинг и Омер Бартов, ранее полагавшиеся только на данные, полученные от преступников, также пришли к выводу о необходимости использования документов и показаний жертв и свидетелей81.
В настоящем исследовании, отвечая на призыв Фридлендера о создании комплексной истории, мы будем использовать оба вида документов - как со стороны преступников, так и со стороны жертв. Такой подход позволит нам обозреть полную картину событий. Очевидно, что оба вида документов мы будем оценивать критически.