В конце своей речи Бандера смешал понятия фанатизма, мученичества, национализма, фашизма и сентиментализма, а также высказал мысли, которые впоследствии украинские националисты заучивали наизусть на протяжении десятилетий, как они делали это ранее со словами из Декалога українського націоналіста: «Поскольку в ходе этого судебного разбирательства расследовался вопрос о многочисленных убийствах, организованных ОУН, может показаться, что организация не дорожит человеческими жизнями, в том числе жизнями ее членов. Я отвечу на это очень кратко: люди, которые понимают, что могут расстаться с жизнью в любой момент, умеют ценить ее достоинства. Мы осознаем Ценность своей жизни и жизни других людей, но наша идея, насколько мы ее понимаем, настолько велика, что для ее реализации приходится жертвовать не сотнями, а тысячами человеческих жизней. ...Так как я прожил год с уверенностью, что лишусь своей жизни, я знаю, что испытывает человек, перед которым открывается перспектива потерять свое величайшее сокровище - жизнь. И все же, несмотря на это, я все это время не испытывал того, что чувствовал, когда отправлял других на верную смерть, когда я отправлял Лемика в консульство или того, кто убил министра Перацкого. Наша идея измеряется не тем, что мы готовы пожертвовать своей жизнью, а тем, что мы готовы пожертвовать жизнями Других»636.
В этой речи примечателен бездоказательный и идеологически структурированный нарратив, нацеленный на мобилизацию эмоций и демобилизацию ума. Эта манера сохранится в речах и сочинениях Бандеры До самой его смерти и заставит его последователей считать его лидером Украинского «освободительного движения» и даже полубогом. Будучи образцом классической пропаганды, речь Бандеры полна неверных, но
громких заявлений. Например, он заявил, что решение отправить Мацейко на смерть далось ему тяжело, тогда как на самом деле к Мацейко он относился плохо, поскольку на счету последнего было содействие полиции в поимке члена ОУН Мицика и «непрофессиональное отношение» к убийству Перацкого637.
Самым примечательным моментом в выступлении Бандеры стал его посыл о том, что «наша идея, в нашем понимании, настолько велика, что для ее реализации придется пожертвовать не сотнями, а тысячами человеческих жизней». Это утверждение является продолжением мизантропической и параноидальной идеологии Михновского, усиленной крайним национализмом Донцова и приверженностью ОУН к этническому и политическому массовому насилию - неотъемлемой части «перманентной» или «национальной революции», эвфемизированной как «освободительная борьба».
Когда Бандера завершил свое выступление, слово снова взял Прахтель-Моравянский. Он обратился к присяжным заседателям с патриотическим призывом «продемонстрировать родителям Бачинского и семье Бабия - жертвам украинской организации, - что поляки не одобряют зло, которое эта организация сотворила с ними и с украинским обществом»638.
После выступления Прахтель-Моравянского начались выступления адвокатов защиты. Член ОУН Горбовой, который защищал Бандеру не только как своего клиента, но и как своего Провідника, сказал, что «любовь к Родине была тем мотивом, которым подсудимый руководствовался в своих действиях». Затем он заявил, что, поскольку Бандера признал поступки, в которых его обвиняли, но не признал себя виновным, он не может считаться виновным639. Далее член ОУН Горбовой, защищавший своего Провідника, утверждал, что Бандера не может быть виноват, так как он преследовал не свои частные интересы, а выполнял национальную миссию, обусловленную украинской традицией640.
Защитники закончили свои выступления 27 июня 1936 г., и суд огласил приговор. Бандера и Мигалъ были приговорены к пожизненному заключению; Пидгайный, Малюца, Качмарский, Сенькив и Мащак -к пятнадцати годам тюрьмы; Спольский - к четырем годам и восьми месяцам; Макарушка - к четырем годам; Зарицкая, Пашкевич, Янов, Стецько, Ярош, Феник, Ивасик и Равлик - к двум с половиной годам; Шухевич, Гнатевич и Коцюмбас - к двум годам заключения. Федак, Свенцицкая и Рачун были оправданы641.
Своими действиями польские власти стремились не только заключить в тюрьму ведущих членов ОУН, но и нанести удар по структурам самой организации. На этом процессе, в отличие от первого, суд
не пытался нарочито продемонстрировать общественности, что он заказывает отдельных лиц или организацию, которые нападают на государство, организовывают заговоры или совершают убийства