Наконец, проводив последнего вернувшегося солдата Черного легиона, Елена повернулась к Генералу. Хейдрал смотрел на нее улыбаясь, с легким прищуром. Словно встретился с давней подругой, которую не видел уже слишком давно. И совсем не обращал внимания на свою законную спутницу, Лизу, стоявшую рядом с Княгиней.
— Генерал, Ваша супруга, — учтиво поприветствовав Хейдрала, Елена жестом пригласила светлокудрую деву выйти вперед. И та тотчас бросилась в объятия мужчины, обвив руками его шею и дрожа от слез радости.
— Я знала! — её голос дрожал, лицо озаряла радость. — Я знала, что ты вернёшься, мой свет! Я каждый день молилась за тебя!
Хейдрал ответил ей сдержанным жестом: его ладонь, покрытая свежими порезами, мягко коснулась её спины. Но движения его были почти механическими, и взгляд, которым он обжигал её, не содержал той нежности, которой искала Лиза. Елена заметила, как генерал словно задержал дыхание, когда её слёзы коснулись его израненной шеи. Он неуклюже похлопал её по спине и испачкал небесного цвета ткань ее нового платья, что привезла Помещица прямиком из столицы и подарила деве перед приёмом. За столь пышное и богатое платье Княгине пришлось как следует поторговаться с купцами, чтобы сбить баснословную цену — на Западе и ткань стоила в три раза дешевле, и сами одежды. Лиза, конечно, ничего не заметила, а вот Елена — да. Она быстро отвела глаза, чтобы не выдать улыбку, и продолжила запускать в замок собравшихся крестьян, пока на площади не осталась небольшая толпа.
Лиза, несмотря на свою радость, была женщиной непостоянной. Даже на расстоянии Елена знала о её тайных визитах к одному из придворных князя, и не только. Хейдрал, разумеется, тоже знал, но молчал. Не из страха или равнодушия, а из чего-то более сложного: он видел в Лизе лишь образ, который давно потерял свою очаровательность и манящую его красоту. Тем не менее, он хранил к ней остатки своего уважения, как к женщине, чья роль в его жизни была когда-то значимой. Хотя бы потому, что Генералу Чёрного легиона было по статусу положено иметь жену. Одиноким людям, без семьи, при княжеском дворе не было места, и Хейдрал не заполучил бы желанного звания, не будь он в брачном союзе
Площадь перед замком, вымощенная грубыми каменными плитами, постепенно пустела. На её краях ещё оставались небольшие группы крестьян. Их домики, скромные, но ухоженные, стояли неподалёку от замка. Низкие крыши были покрыты соломой, а окна выглядели маленькими и узкими, будто они боялись впустить в дом слишком много света.
Дети, босоногие, с обветренными щеками, выбегали из-за углов домов и с любопытством заглядывали в сторону замка. Одни с восторгом смотрели на солдат в чёрных доспехах, другие с ужасом шептались, обсуждая рассказы о битвах и потере близких. Женщины стояли у своих порогов, сжимая в руках кувшины или корзины. Некоторые из них держали за руки детей, словно боялись, что те бросятся к солдатам и потеряются в толпе.
Одну из женщин, что горько плакала, обнял старик. Она была сгорбленной от горя, её руки дрожали, словно умирая от тяжести потери. Когда Елена подошла к ней, все разговоры на площади стихли.
— Кто у вас погиб, хорошая? — тихо спросила княгиня, присев рядом с ней и коснувшись её руки. Её голос был мягким, как шелк, но в нём звучала такая глубина, что женщины не смогли сдержать новых слёз.
— Сын… — прошептала крестьянка, глотая рыдания. Её соломенного цвета волосы были спутаны, лицо побледнело, а губы дрожали. — Адис. Его звали Адис. Он был лучшим из нас.
Всхлипы женщины полоснули сердце Княгини. Ей прекрасно было известно, какова по силе боль родителя, что потерял своё дитя. Насколько сильной она была. Ни один лекарь, ни один ведающий не смог бы излечить эту боль, раздирающую изнутри на тысячи лоскутов и без того почти умершее сердце. Она никогда не притуплялась. Никогда не исчезала. Она следовала неотступно тенью за каждым шагом матери, что однажды потеряла своё дитя, и обхватывала своими шипастыми цепями грудь, не давая вдохнуть по ночам. Елена обняла ее и прижала лицом к своему платью, поглаживая пальцами по соломенного цвета растрепанным волосам.
— Я чувствую вашу боль. И знаю, что нет таких слов, что могли бы её унять. Но давайте пройдём внутрь. Мы все вместе помолимся за него. За всех наших павших героев. Он будет помянут, клянусь вам, — её голос звучал твёрдо, как обещание, которое она выполнит любой ценой.
Взяв женщину за руку, она жестом пригласила старика следовать за ними. Остальные крестьяне смотрели на эту сцену с благоговением. Никто не осмелился нарушить тишину, которая повисла над площадью. Даже дети притихли, глядя на княгиню с открытыми ртами.