Но прошлое, как это часто бывает, рассыпалось, словно пыль, стоило ему лишь приблизиться к настоящему. В одно мгновение Елена снова оказалась в настоящем, в тускло освещённом тронном зале. Ветер, проникший сквозь щели окон и приоткрытые двери, шевелил пламя факелов, заставляя их плясать, как неугомонные призраки. А перед Еленой возник сын Ланна — нынешний Царь Эгрон.
Первое, что бросилось княгине в глаза, это резкий контраст с его отцом. Взгляд Ланна, такой добродушный и светлый, не имел ничего общего с угрюмым, тяжёлым выражением серых глаз Эгрона. Его лицо, худое и угловатое, напоминало о недостатке внутренней силы, которой всегда был полон отец нынешнего Государя.
Корона на голове Эгрона казалась слишком большой, неестественно громоздкой, как если бы он был недостаточно велик для неё. Чёрные волосы, спутанные и неухоженные, лишь усиливали это впечатление. Губы, тонкие и бледные, изогнулись в язвительной усмешке, не оставлявшей в том сомнений. Елена, склонившись, без какого-либо удовольствия прикоснулась губами к зелёному перстню на его мизинце, минуя чёрное, как тень, кольцо на безымянном. Его ладонь была грубой и шершавой, и от неё веяло ледяным равнодушием.
— М-да, нынче присылают кого ни попадя, — произнёс Эгрон, его голос скрипел, как несмазанные петли. За его спиной мелькнула странная тень, словно чёрный дым. Помещица успела заметить её прежде, чем та испарилась.
Елена выпрямилась, пряча руки за спиной. Слова царя обрушились на неё, как пощёчина, но лицо девы оставалось неподвижным. Лишь внутри всё кипело. Она смотрела на Владыку, но в памяти продолжал всплывать образ Ланна — доброго, сильного, настоящего Царя. Эгрон же был извращенным фантомом своего отца, чёрным, испорченным и изломанным. И всё, что было в нём, казалось Елене усмешкой над величием, которое некогда олицетворял его отец.
— Князь Еферий отправил меня сюда ввиду важных дел, которые требовали его безотлагательного вмешательства, Ваше Величество, — отчеканила Елена. Пальцами она старалась растереть проступивший пот на своих ладонях.
— Охотно верю вам, Княгиня. Охотно верю, — усмехнулся Эгрон, его голос звучал лениво, почти насмешливо, будто он играл с собственными словами, смакуя их. Бросив на Елену последний, цепкий взгляд, он отвернулся и направился к трону.
Над ним развевалось знамя, но не из ткани, сотканной умелыми руками мастериц, а из самой магии. Оно парило в воздухе, мерцая живым светом, будто созданное из множества искр. В центре — огромный серебряный лев, его голова, массивная и монументальная, соединяла воедино четыре цветные части круга: черную, красную, синюю и огненную — символы земель Запада, Юга, Севера и Востока. Этот зверь стал новым знаком Эгрона, знаком его власти.
Раньше, при Ланне, там парил белый ворон — мудрый, проницательный, оберегающий. Теперь же его место занял лев, разевающий пасть в беззвучном рыке, словно пытаясь доказать своё превосходство.
Вспышки факелов отражались в знамени, заставляя его переливаться то холодным серебром, то алым заревом, словно в нем пульсировала сама кровь Меридиана. Но даже среди этого ослепительного великолепия Елена чувствовала что-то неестественное, почти показное.
Создать подобное знамя мог лишь маг невероятной силы, тот, кто имел доступ к неисчерпаемым источникам энергии. Подобные иллюзии — пустая трата магии, которой в Меридиане и без того не хватало. Елена знала, что крестьянам были неподвластны сложные заклинания без жертв, без дорогих артефактов или редких элементов, хранивших силу. И все же здесь, в этом зале, магию разбрасывали, как золотую пыль на балах, лишь бы показать величие нового Владыки.
Но если золото можно добыть, то с магией всё иначе. Её запасы не бесконечны.
— Да благословят Отец и Матерь Царя Эгрона! Да принесёт он благо Меридиану! — раскатистый голос Якова пронёсся по залу, словно удар медного колокола, заставляя гостей, ещё занятых разговорами, обернуться.
Он поднял свой бокал с вином. Рубиновая жидкость вспыхнула в свете факелов, отливая кровавыми бликами. Стоя по правую руку от Владыки, Яков выглядел почти торжественно, но в его облике читалось не столько благоговение, сколько нечто иное — угодливость, смешанная с расчётом.
Его губы растянулись в широкой улыбке, обнажив крепкие, слишком ровные зубы. Но в этом выражении не было тепла, не было искренности — только холодный, тщательно выверенный жест, который, казалось, предназначался лишь одному человеку в этом зале. Княгиня видела подобные жесты прежде — у псов, пресмыкающихся перед хозяином, у волков, осторожно подбирающихся к более сильному зверю в стае. Это был не радостный оскал союзника, а заискивающий, подчинённый знак хищника, готового, если потребуется, впиться клыками в глотку того, перед кем он сейчас склонился.
И всё же Эгрон не обратил на него внимания, принимая этот жест как должное. Он знал цену таким людям. И, возможно, именно потому не потрудился даже взглянуть в сторону Якова.