Тем не менее, это было правдой. И в школе, и на улице их всё чаще и чаще видели вместе. Ребята негодовали, возмущались, открыто стали называть Виталика предателем. А я слушала это и сжималась, будто ждала удара в спину, будто оскорбляли меня, а не его. Ведь именно я была во всём виновата. Моя слабость, моя проклятая несдержанность… Ведь стоило мне дать Вадиму отпор с самого начала – там, в подъезде, когда он прижал меня к щитку. Стоило бы дать ему пощёчину и, может быть, он бы не осмелился повторить свой поцелуй в этом проклятом ящике. А так, что его обвинять во всех смертных грехах? Сама хороша. Спровоцировала… И теперь вот, как итог – полная карусель. Всё переставлено с ног на голову. Виталик – в стае шакалов-ренегатов, я вообще сама по себе. Только Канарейка как всегда на высоте. Всё случившееся его словно и не коснулось ни коим образом.
Изредка встречая Вадима то тут, то там, я замечала, что ведёт он себя по-прежнему непринуждённо. Все его привычки остались теми же. Он как будто не замечал меня, только проходя мимо коротко, вежливо здоровался и мне всякий раз хотелось вцепиться ему в рукав, дернуть изо всех сил: «Ты же обещал помирить меня с Виталиком! Когда же ты это сделаешь, чёртов трепач?!»
Однако приходилось сдерживаться. Не хватало ещё привлекать внимание окружающих и снова становиться притчей во языцех. Голова шла кругом. Ворочаясь с боку на бок бессонными ночами, я без конца задавала себе один и тот же Чернышевский вопрос: «ЧТО ДЕЛАТЬ?» Как вернуть Виталика – пусть даже не к себе, а хотя бы в компанию. Ведь то, что он сделал, было ужасно. Шумляев с двумя своими дружками – Генкой Ковальчуком и Викингом, на полном серьёзе, оказывается, считались отморозками, лишёнными самых простых человеческих качеств – честности, порядочности и справедливости. От того-то было всем дико видеть в их обществе Виталика Павлецкого, обладающего вышеперечисленными достоинствами в полной мере. Это больше всего мучило меня, лишало покоя и аппетита, медленно сводило с ума.
Мама, с первого же дня заметив моё состояние, теперь не отставала от меня, требовала объяснений, и я, совершенно неожиданно для самой себя, вдруг рассказала ей всю правду. Терять мне, в конце концов, было уже нечего. Исповедь моя была долгой и красочной. Я описала маме своё знакомство с Вадимом и Виталиком в тот памятный ноябрьский день, каждому из них дала подробную характеристику, а потом переключилась на историю междоусобицы со Звёздным Городком. Здесь имела место несчастная любовь некоего Севы Пономарёва к сестре Вадима – Варваре Канаренко. Здесь была страсть Толяна, похотливая и порочная – к ней же. С глубоким чувством я доказывала маме, что Виталик, эталон доброты, больше всех мечтает о прекращении боевых действий, однако волей судьбы вынужден был идти вместе со всеми. И, наконец, безжалостно и решительно я сорвала с Вадима ширму золотого юноши, поведав ошарашенной маме о том, как он, пьяный, затащил всех нас в Звёздный Городок и как вёл себя в милиции.
- А Виталик спас меня! – Почти кричала я, задыхаясь от переизбытка эмоций, и мама слушала меня, не перебивая. – Он взял мою вину на себя, когда я окно разбила! За это его родители платили штраф, и отец его за это дома избил! Виталик – самый лучший парень на свете, он за меня жизнь отдаст, не задумываясь!
Во мне действительно пропадал талант профессионального адвоката. Удивительно, где он был раньше, и почему я только теперь решилась амнистировать Виталика в маминых глазах? Ведь вполне могло так случиться, что встреч у нас с ним больше не будет. И, тем не менее, именно сейчас мне больше, чем когда бы то ни было хотелось очистить репутацию Виталика от всей той грязи, в которую он вляпался во имя дружбы и любви.
Я была очень убедительна – кажется, мама мне поверила. По мере того, как я говорила, выражение её лица менялось словно картинки в калейдоскопе. Она не проронила ни слова, однако её мысли и отношение к ситуации я легко могла угадать по глазам – то изумление вспыхивало в них, то растерянность, то откровенный укор. А я была рада тому, что теперь мне нечего скрывать. Я упивалась извергающейся из меня правдой так, будто где-то внутри моего существа лопнул, прорвался, наконец, долго нарывающий гнойный абсцесс. Даже не подозревала я до сих пор, насколько приятно иногда говорить правду. Конец моей повести, правда, дался мне тяжелей, но, взяв себя в руки, я преодолела и этот барьер.
- Я не знаю, что мне делать, мама. Я так запуталась…Я смертельно обидела Виталика, я его предала, и он меня теперь никогда не простит. Как мне быть?
Мама долго молчала – как тогда, забирая меня из милиции. Но теперь я хорошо чувствовала – молчание её не было тяжёлым. Она, казалось, целиком погрузилась в мою проблему и усердно пыталась её решить, поэтому и выглядела такой отрешённой.
- Хочешь, я схожу к Виталику и сама с ним поговорю? – Предложила она, в конце концов, и я, заливаясь слезами благодарности, упала маме на грудь. Никогда, пожалуй, я не любила её так сильно, как в эти минуты!
