Вот что пугает в работе Крога: девочка все еще здесь, она сначала смотрит на художника, а потом на меня, как бы сообщая, что ее болезнь – это болезнь, укорененная в мире. Она обездвижена, но все еще смотрит на нас, а это значит, что она все еще может действовать. За счет прямого взгляда девочка Крога не кажется слабой; на то, что она с трудом может двигаться, указывает аккуратно подоткнутое шерстяное одеяло на ее ногах. В руках, сложенных на животе, она держит нежную потрепанную розу, ниже на одеяле я вижу опавшие лепестки. В описаниях картины я встречала фразу, что эта роза – символ быстротечности жизни. Роза в руках умирающей – это часть чахоточной иконографии. На литографии Бувье «Общий удел» обессилевшая девушка с закрытыми глазами держит в руке увядшую розу, ее мать убита горем, она закрыла лицо рукой и плачет в белый платок. Просмотрев все выложенные в интернете репродукции картин Крога, я убеждаюсь, что ему был чужд символизм. Цветок в руках распадающейся в синем цвете Камиллы, жены Клода Моне, белый, он – центр живописного полотна и, кажется, сила его белого цвета влияет на оси растворения тридцатидвухлетней женщины. Ее лицо – лицо возносящейся мученицы. И граница ее простыней и подушек исчезает в свете возносящей ее силы. Крог писал рыбаков за работой на шхуне и городскую бедноту в очереди за бесплатным хлебом. На его картинах не было места вымыслу, сама жизнь сообщала о себе. Роза в руках умирающей от туберкулеза девочки может читаться как символ Богоматери. Но что, если роза в руках больной – это просто роза? С другой стороны, рассматривая закрытое положение рук героини Крога, я вижу, что темный оттенок кожи ее пальцев больше остальных деталей сигнализирует мне о приближающейся смерти. Пальцы на контрасте с розовыми лепестками кажутся мертвенно серыми. Именно такого цвета руки Христа у Гольбейна.
Я снова обращаюсь к лицу умирающей и, рассмотрев все детали, понимаю, что девочка знает о смерти и смерть для нее – свершившийся факт. В ее взгляде я замечаю долю превосходства. Она готова к смерти, и именно это сильно пугает меня, когда я смотрю на нее. Ее взгляд как бы говорит мне: я – это тело, пораженное болезнью, и я умру вместе с ним, роза – это просто роза, Rosa, растение вида шиповниковых.
Однажды мать отправила меня на гору в тубдиспансер, чтобы я отнесла Светлане суп. Была зима, и больные не выходили из здания, они лежали или сидели в палатах, смотрели телек и играли в карты. На проходной я сказала, что пришла к Светлане Музафаровой на четвертый этаж, и медицинская сестра сделала пометку в своем журнале. Я поднялась по темной коричневой лестнице, зарешеченные двери отделений были закрыты. В диспансере пахло формальдегидом, куревом и супом. Казалось, в этом здании, стоящем на высокой горе под большим распахнутым небом, не было ни капли воздуха. Я боялась этой спертости. Мне казалось, что коричневый цвет масляной краски, деревянные перила и обитые дерматином двери впитали болезнь. Я поднималась, и страх заражения, грязный и неясный, поднимался во мне. На четвертом этаже я нажала кнопку звонка, мне открыла санитарка и спросила к кому. Я снова произнесла фамилию Светланы. Она не расслышала, потому что я говорила тихо и боялась впустить воздух тубдиспансера в себя. Пришлось повторить громче, и, быстро выпалив фамилию, я погрузила нос в шарф. Он пах домом и морозом, из-под дубленки от моего тела поднимался запах пота и стирального порошка, он успокаивал меня. Санитарка велела мне пройти в палату № 415. Я сделала глубокий вдох, мне не хватало кислорода, но я все равно пыталась не дышать и с кружащейся головой пошла по коридору мимо открытых палат. Мужские и женские чередовались, из них на меня смотрели люди. Услышав мои шаги, они оживлялись, кто-то привставал на локте, чтобы лучше рассмотреть меня, идущую мимо.
Светлана лежала на кровати с прикрытыми глазами. На полу я увидела ее фиолетовые полиуретановые тапочки и узнала их. Она ходила в них дома, а теперь привезла в больницу. Я суеверно предполагала, что все, принесенное в больницу, должно остаться там. Возможно, больница казалась мне территорией смерти, наподобие кладбища. Мне казалось, что из больницы ничего нельзя возвращать, и, увидев эти тапочки под больничной кроватью, я почувствовала отвращение. В них она ходила в больничный душ, туалет и курилку, их она надевала, чтобы в тихий час спуститься к друзьям на третий этаж. Потом, когда ее выпишут, она положит их в полиэтиленовый пакет и привезет домой, помоет подошвы и будет надевать их в подъезд покурить.
